Вельграндмастер Томас Мейнелл наконец-то прибыл в Инверкомб последним поездом накануне Середины лета. Наутро он почувствовал прилив сил и, бродя по коридорам, размышлял о том, сколько еще открытий Элис припрятала среди имущества их гильдии, но ни одно из них, решил он, не могло быть столь великолепным. Неудивительно, думал Том, заглядывая в комнаты, наполнившиеся воздухом и солнечным светом благодаря распахнутым окнам, что в этом месте Ральф исцелился.

Двери спален бесшумно открылись. В одной комнате, несомненно, обитал Ральф. Там были камни, книги и ракушки, хотя самого парнишки нигде не было видно. Другая, за углом, определенно принадлежала Элис. Оглянувшись, он решил рискнуть и войти. Прошлой ночью, сославшись на усталость, они спали в разных комнатах. И все же здесь, где морской воздух проникал через открытые французские окна, а свет отражался от черных кожаных бортов большого саквояжа, Том чувствовал себя гораздо ближе к жене. Он с улыбкой коснулся нерушимых замков дорожной сумки и вновь взглянул на дверь.

На самом деле Том давно проник в некоторые тайны супруги. Например, он знал, что она немного старше, чем утверждает. И что ее гильдейская родословная не столь безупречна, как она всем внушила. У его отца с самого начала были сомнения – он даже употребил выражение «брачная аферистка», – но Тому легкая аура уклончивости и загадочности всегда казалась одним из множества свойств, которые делали Элис неотразимой.

Вот и зеркало, перед которым жена приводила себя в порядок, хотя Том ни разу не видел в ее облике изъянов, даже в самые бурные моменты плотских утех. На самом-то деле, как раз тогда она и становилась абсолютно безупречной. Он почувствовал, как шевельнулся член. Вспомнил о тайных, волшебных вещах, которые когда-то были так дороги ему в их сексуальной жизни. Ее уловки, ее порочность. Тот удивительный первый раз, когда она без лишних просьб наклонилась, чтобы взять его в рот. Любовь – секс – была одновременно простой и необыкновенной. Он все вспомнил, как будто песню, которую не слышал много лет. Прошлой ночью не было ничего, кроме усталости. А теперь, под непреодолимым магическим воздействием особняка, проснулась вера, что все опять пойдет как в старые добрые времена.

Его взгляд скользнул по флаконам с духами и остановился на зеленой бархатной шкатулке, где она хранила свои драгоценности. Том открыл ее и запустил пальцы в сапфиры и жемчуга, размышляя о том, как им случалось прильнуть к коже Элис. Одна цепочка за что-то зацепилась; Тому удалось ее распутать, и он раскладывал украшения, старательно имитируя присущую жене аккуратность, как вдруг тыльной стороной ладони коснулся чего-то – и из нижней части выдвинулся потайной ящичек, о существовании которого он даже не подозревал. В нем лежала странная коллекция предметов. Даже более изысканные образцы, вроде тонкого серебряного браслета с осколками зеленых кристаллов, казались чересчур вычурными для жены. А еще была брошь со стразами – насколько он мог судить, полнейшая дешевка. Шляпная булавка, облезлая от долгого пребывания под дождем. Медная пуговица, точь-в-точь такая, какие предпочитал его отец для своих жилетов. Красивая серьга с бриллиантами, но только одна, и кое-каких камешков в ней не хватало. И в придачу обыкновенный бегунок от застежки-молнии с какой-то мужской вещи… что ж, наверное, здесь притаился еще один секрет Элис, о котором Том был в полнейшем неведении. В конце концов, у каждого человека своя история. Он ее в этом не винил. Ему тоже было о чем вспомнить… Эта мысль как будто призвала из недр потайного ящичка еще одну вещицу: серебряный кулон в форме слезы на тонкой золотой цепочке. Штуковина блеснула, вращаясь, когда Том поднял ее, стоя у зеркала. Красивая и к тому же дорогая вещь. Он бы и больше потратил на дорогую, милую Джеки Брамби, но изящная цепочка с кулоном, вероятно, была самой экстравагантной вещью, которую могла спокойно носить прачка, даже пряча под блузкой как секрет, известный лишь им. Но как же ему нравилось, как украшение покачивалось и поблескивало между ее обнаженных грудей, когда они занимались любовью.

– Выспался?

Поворачиваясь, Том плавным движением опустил цепочку на прежнее место и закрыл обитый бархатом ящичек.

Голос Элис и весь ее облик выражали сдержанность и изящество.

– Деревенский воздух творит чудеса.

Она улыбнулась.

– Люди правду говорят, да?

– Еще мне пришло в голову, что я мог бы перетащить свои вещи сюда и провести эту ночь у тебя.

Она уложила волосы, как ему особенно нравилось – небрежно прихватив на затылке черепаховым гребнем с длинными зубцами, открыв красивую шею и уши. Она была в легких эспадрильях на босу ногу, без чулок. Взяв Тома под руку, Элис провела его вниз по лестнице, в сад. Вон там, слева, – знаменитый метеоворот; ну, дорогой, он в любом случае просто обязан прославиться. А в той стороне – мыс, известный как Дернок-Хед. Вон те сказочные башенки маскируют самую первую телефонную подстанцию, которую построили наши коллеги-гильдейцы. Это место могло бы стать небезызвестным музеем, но оно для такого чересчур красивое! Они дошли до Ливанской аллеи, где в прохладном воздухе поблескивала паутина. Том гнал из головы воспоминание о размолвке с отцом по поводу визирования каких-то бумаг как раз перед тем, как старик умер от мозгового спазма, катаясь на единороге в Уолкоте. Даже в столь чудесное утро подобные мысли, словно некая разновидность рожденной солнечным светом дивотьмы, не желали уходить прочь.

«Я выкинул один фортель, дорогая. На самом деле, сущая ерунда, но… помнишь документы, о которых мы говорили сменницу или около того назад? Ну, в общем, я их до сих пор не подписал. О, это никак не повлияет на планы, твой новый завод или нашу гильдию. Просто… и я знаю, что это полнейшая глупость, дорогая моя Элис… мне очень хочется сказать тебе, что я их не подписал, и увидеть, как ты улыбнешься в ответ и заявишь, что это неважно. И тогда я их, конечно, подпишу. Все эти чертовы страницы до единой. Я же сказал, что поступаю глупо, да? Мне лишь хочется услышать, как ты скажешь, что любишь меня, независимо от того, подпишу я эти документы или нет».

Но, когда они переходили мост через канал, усеянный лилиями, Том осознал, что не в силах произнести ни одной из этих фраз.

– То, что ты видишь впереди, дорогой, – вот этот просторный луг, – мы называем парком развлечений…

На лугу были расставлены накрытые сверкающими скатертями длинные столы, ломившиеся от супниц и сервировочных тарелок, которые бесконечным потоком струились по долине прямиком из кухни особняка. Еще были пироги размером с тележное колесо. Пирожные всех цветов и разновидностей. Пирамиды апельсинов. Горы ароматных персиков…

– Ни в чем себе не отказывай, дорогой. Все будет съедено в полдень, когда прибудут местные жители. – Ее рука, легкая, как бабочка, легла ему на талию. – Жаль, что ничего пока нельзя приготовить с горесладом. Кухарка использует его только для украшения. Знаешь, а ты немного растолстел.

Потом она упорхнула, чтобы отчитывать слуг или смеяться вместе с ними; идеальная хозяйка большого дома – добрая и сострадательная, красивая и мудрая. Отогнав сияющий образ кулона Джеки, решив, что все его тревоги, вероятно, пройдут, если он побудет здесь еще немного, Том огляделся в поисках Ральфа. Потрясение от того, каким высоким оказался его сын, как широки его плечи, длинны выгоревшие на солнце волосы, как он пышет здоровьем сквозь потрепанную одежду, оказалось еще сильнее этим утром, чем во время их короткой встречи накануне вечером. «Теперь ты настоящий мужчина. Я очень, очень горжусь тобой». Но, опять же, слова, которые Том хотел сказать близкому человеку, так и не прозвучали.

– Праздник что надо, да? В любом случае, папа… – Ральф улыбнулся, как улыбнулся бы любой, наблюдая за всеобщей суетой. – Я рад, что ты наконец-то приехал в Инверкомб.

– Ты назвал меня папой…

– Так принято у местных. Видимо, я просто перенял их словечко. Не возражаешь?

– Мне вообще-то очень нравится. – Том почувствовал, как где-то внутри трескается лед. «Папа» – возможно, это признак небывалого сближения.

Они бродили по лугам, и Ральф охотно указывал на местные достопримечательности и разновидности деревьев, с одинаковой легкостью сыпал латинскими названиями и мило грассировал на западный лад. Сын, как всегда, был полон гипотез и теорий, и Том запыхался к тому времени, когда они поднялись по ступенькам к увитому плющом входу в грот, откуда открывался вид на парк развлечений, а Ральф все продолжал говорить без умолку, и лишь когда появились первые местные жители, его взгляд задержался на темноволосой горничной, помогавшей устанавливать новые столы, которые должны были уместить неиссякаемый поток угощений. Том тоже обратил на нее внимание. Она была весьма миленькой – нет, она была настоящей красавицей, – и Ральф смотрел со смесью благоговения и страсти… Она бросила взгляд в их сторону и весело помахала – жест был теплым, будто солнечный свет. Том спрятал улыбку, подумав, что сын, возможно, познал любовь. Он даже позволил себе еще одну короткую, недозволенную мысль о дорогой, утраченной Джеки, которая ушла со службы и умерла так необъяснимо…

– Что мне действительно нужно, так это доказательство специализации – полученной от предков адаптации к местным условиям. Видишь ли, папа, у меня есть идея, и я думаю, что это может быть важно для того, как мы воспринимаем жизнь в целом. Я пока не могу полностью объяснить…

Из грота пахнуло землистой прохладой.

– Действительно отличное место для исследований, – согласился Том. – В конце концов, здесь многое связано с историей нашей гильдии. Старые устройства… ты обязательно должен мне их показать. Кстати, – продолжил он, быстро сменив тему, заметив, как вытянулось лицо сына, – я оставил у тебя в комнате новый рекламный проспект Хайклэра. Твоя мама посоветовала привезти его лично. Видимо, здешняя почта немного ненадежна.

– Хайклэр – наша главная академия?

– То место, куда ты отправишься осенью. Разве этот вопрос еще не…

– Честно говоря, я позабыл, отец.

Вот тебе и «папа». На самом деле, смешно, что Элис так и не удосужилась упомянуть об этом за все время, что провела с ним здесь.

– Видимо, есть определенный смысл в том, что я отправлюсь туда, – признал Ральф.

– Ну, мы так и думали. Твоя мать и я.

– Разумеется.

– И это при условии, что с тобой все именно так хорошо, как кажется, – я имею в виду, что ты полностью выздоровел.

На мгновение Том почти возненавидел Элис за то, что она возложила на него задачу сообщить Ральфу новость о Хайклэре. Но, в конце концов, он был главным телеграфистом, а она всего лишь тактично расчистила супругу путь для того, чтобы он поговорил с сыном о будущем как мужчина с мужчиной, как поступил бы на его месте любой хороший отец. Так что, как всегда, он сам виноват, а она ни при чем. Его здесь не было. Он занимался всякой ерундой. С каким восхитительным достоинством Ральф принял известие! Даже не просил разубедить в том, что академия Хайклэр – с ее холодными общежитиями, ритуалами инициации и подлыми интригами – не такая, как о ней говорят.

– Жаль. – Рассеянный взгляд Ральфа скользнул по отцовскому лицу. – Полагаю, это неизбежно. Я имею в виду… – он неопределенно махнул рукой, – разве мы могли бы оказаться здесь, в этом прекрасном месте, без Гильдии телеграфистов? И я знаю, что у меня есть обязанности. Просто… ну, такая неожиданность. Думаю, этим летом я близок к важному открытию. Ты ведь понимаешь?

– Да, – согласился Том, и они уставились друг на друга. Лица у обоих были каменные. – Кажется, понимаю.

Пикник в парке развлечений должен был начаться в полдень, но у прибрежных жителей отсчет времени в вопросах, не касавшихся прилива, всегда был приблизительным и допускал отклонения на час-два в обе стороны. Так что было немногим больше десяти, когда первые гости прошли через калитку, которой ранее не смели пользоваться, и двинулись по тропинкам вглубь поразительных земель, окружавших Инверкомб, а основная процессия прибыла значительно позже половины второго. К тому времени от огромных пирогов остались лишь объедки, кухарке пришлось организовать еще немало партий колбасок, а лимонада постоянно не хватало, однако прочей еды было вдоволь, пусть даже подтаявшее на солнце желе и изрезанные окорока скорее наводили на мысли о поле битвы, чем о пикнике. Булочки раздавали направо и налево.

Дениз Прайс, которая в этом году была Летней королевой, прибыла на украшенном цветами троне, окруженная стайками ребятишек, разбрасывающих лепестки роз. Впрочем, ее приспешники умчались прочь, едва почуяв запахи еды, и она, тоже проголодавшись, после недолгих колебаний подобрала шлейф и бросилась следом. Позднее, сытые и повеселевшие, жители разномастными группами поплелись обратно на ярмарку Середины лета, которая всегда проходила на поле для возовиков в окрестностях Латтрелла. Присутствие вельграндмастера Инверкомба и его прекрасной мистрис в этом году было чем-то вроде приза. Многие даже говорили – стараясь, чтобы не услышала Дениз Прайс, – что именно Элис Мейнелл стала настоящей Летней королевой. Она рассматривала прилавки с фруктами, пучками трав, ароматными сигарами разных сортов, а также вездесущими рядами бутылок без этикеток. Люди гордились ее присутствием и благодарили за проявленный интерес, а на все ее многочисленные вопросы отвечали с откровенностью, о которой, вероятно, впоследствии пожалели.

Закололи барана, разожгли костер, и сгущающиеся вечерние сумерки наполнились ароматным дымом. Между мачтами двух вытащенных на берег лодок натянули старый парус, и по нему поплыли очертания. К третьей коробке с кинопленкой стало ясно, что в фильме есть пираты, корабли нелепого вида и поиск какого-то сокровища, а еще время от времени случаются драки на саблях. Зрители, запинаясь, читали мелькающие интертитры[11] то ли для себя, то ли для окружающих. После затянувшейся путаницы с порядком бобин история подошла к чему-то вроде финала, и настало время для главного события любой ночи Середины лета – танцев.

Оркестр был разномастный, музыканты носили униформы местных гильдейских академий. Каждый хвастался кушаком и знаками отличия, и Оуэн Прайс вскоре обнаружил, что новенький моряцкий костюм обеспечивает куда больше внимания от девушек, чем в предыдущие годы, а вот парни все без исключения – как обычно в ночь Середины лета – желали потанцевать с Дениз. Но даже у преподобного вышмастера Брауна этим вечером не было недостатка в партнершах, поскольку многие женщины сочли, что стоит с ним покружиться разок во спасение души, и да простит его Старейшина за блудливые руки. Сисси Даннинг в ослепительно яркой и широкой зелено-оранжевой юбке предложила метеоведу Эйрсу присоединиться к ней. Всякий, кто был достаточно трезв, заметил бы, что она оказалась единственной негритянкой в основной толпе, хотя поодаль на пляже собралась небольшая компания темнокожих слуг и сезонных работников со всей округи, которые плясали и пили вместе.

Лица празднующих блестели от бараньего жира и возбуждения к тому времени, когда соорудили аллею из пылающих ивовых веток, и смеющиеся парочки нырнули в огненный туннель. Оуэна, появившегося с двумя девушками, приветствовали особенно громко. А также Дениз, которая сказала всем своим многочисленным поклонникам, что бережет себя для Бристоля, и вошла в туннель одинокой, но ликующей. Тем вечером были и другие странные пары, вроде горничной Филлис и конюха Уилкинса из Инверкомба, а вот метеовед Эйрс и экономка Даннинг после стольких танцев не слишком всех удивили. Мастер-садовник и мистрис Уайетт вошли в пламя впервые за двадцать лет, как и Билл Прайс со своей женушкой. Следующими стали сам вельграндмастер со своей прелестной вельграндмистрис, а их сын проследовал тем же путем под руку с младшей девицей Прайс, но если для кого-то это и стало неожиданностью, то лишь для него одного.

Приближалась полночь, и те, кому было поручено разжечь костры, взялись за дело. Остальные наблюдали за продвижением факелов вдоль берега и вверх по склонам холмов в свете восходящей луны. Дернок-Хед на севере. Утесы Яверленда и Хай-Рестона на юге. Церемонию проводили многие общины, и первые огни костров появились по ту сторону эстуария, на холмах Уэльса. Затем замерцали мысы Хоктона и загорелись их собственные кучи сухого дрока. Вскоре вся береговая линия украсилась ожерельем из звезд, и те, кто стоял на песке вблизи от Латтрелла, в кои-то веки ощутили себя в центре чего-то важного. Случилось это в полночь Середины лета, в девяносто девятом году Светлого века.

Бассейн с морской водой мерцал. В небе еще стояла полная луна, однако здесь, с подветренной стороны Дернок-Хед, ночь была удивительно густой, как чернила. Все замерло. Затем послышались голоса, шаги.

– Не сомневаюсь, что коробки с кинопленкой перепутали. Драка в финале определенно должна была случиться где-то посередине. Иначе как мог выжить тот верзила-пират в полосатом свитере? – Ральф рассмеялся. Его голос звучал устало, но эта усталость была приятной. – Его ведь уже заставили прогуляться по доске.

– Возможно, он проплыл под кораблем, выбрался с другой стороны и вернулся на палубу, – предположила Мэрион, которой случалось такое видеть. Ее платье было подоткнуто, открывая ноги выше колен. Туфли она несла в руке. – Заметил пирата, похожего на метеоведа Эйрса?

– Возможно, Эйрс и впрямь пират. – Ральф покачал головой. Это не казалось таким уж невероятным, и он мог бы развить тему. Сказать о том, как береговые жители приветствовали испанских пиратов и порицали английских блюстителей, хотя все должно было быть наоборот. И о том, как путаница с бобинами позволила создать впечатление, что пираты победили. Затем тропинка повернула, Ральф увидел тусклое сияние пруда с морской водой, и голова у него закружилась. Хоть лекарства на спирту и сделали его невосприимчивым к выпивке, он умудрился нешуточно захмелеть. По крайней мере, он так себя чувствовал до тех пор, пока они не вошли в тенистую долину, где воздух был прохладным и уже не пах дымом. Позади шуршали шаги Мэрион. Они как будто оставили на пройденной тропе весь день с его потоком флажков, огней и праздничных украшений.

Ральф взобрался на ограждение бассейна и прошел по каменному выступу, покачиваясь и балансируя. Мэрион наблюдала за ним, и он попытался рассмеяться, но это оказалось гораздо труднее, чем он себе представлял. Он добрался до ступенек на дальней стороне.

– Здесь глубоко. Хорошо, что ты не упал.

– Да…

– Тебе и впрямь стоит научиться плавать. – Мэрион взобралась на ограждение. – Я буду твоей наставницей. – Оказавшись рядом с Ральфом, она совершила самый необычный поступок, какой ему доводилось видеть. Вытащив из-за пояса полы блузки, расстегнула ее. Затем начала снимать юбку, демонстрируя плечи и грудь, едва прикрытые сорочкой. – Просто повторяй за мной.

Ральф, слишком изумленный, чтобы сделать что-то еще, последовал ее примеру. До этого момента ночной воздух казался теплым. Теперь он почувствовал, что дрожит.

– Так плавают жители побережья, – сказала она, стоя в белом нижнем белье. – Этого достаточно для соблюдения приличий, но движениям ничего не мешает. На твоем месте я бы сняла жилет, – добавила она, как ни в чем не бывало раскладывая свои вещи на сухом краю пруда. – Он все равно ничего этакого в мужском теле не скрывает.

Ральф повиновался, и это было совсем не то же самое, что раздеваться перед медсестрами и врачами.

– Идеальное место для первых уроков. В заливе бывает сильное течение.

Ральф никогда не видел ничего прекраснее Мэрион, которая откинула назад волосы и опустила сначала одну ногу, потом другую в бассейн. Там были подводные ступени, по которым она медленно спускалась, все больше сливаясь с собственным отражением: колени, затем бедра, потом спина, пока вода не достигла ее плеч и она, раскинув руки, не растворилась в мерцающей луне.

– Холодно?

Она рассмеялась и повернулась.

– А вот попробуй сам…

Мягкие водоросли щекотали пальцы ног. Было холодно, но, по крайней мере, это давало повод дрожать. Он спускался, пока не почувствовал, как что-то ледяное сдавило ребра.

– Что мне теперь делать?

Она подплыла к нему, соблазнительно зависла поодаль от ступеней.

– Просто оттолкнись изо всех сил. Я тебя поймаю.

Ральф почти не колебался – в ее устах это прозвучало так просто, – но вода тут же хлынула ему в уши, нос и рот. Затем он почувствовал ее ладони на своих руках, и вокруг него вспыхнули звезды и темно-синяя ночь.

Мэрион подтолкнула его обратно. Он вскарабкался на ступеньки, сглотнул и закашлялся.

Она поплыла прочь.

– Хорошо получилось.

– Хорошо?..

– Итак. Давай попробуем еще раз. Постарайся сильнее оттолкнуться.

На этот раз Мэрион была дальше. Ральф был уверен, что утонет задолго до того, как доберется до нее, но она выглядела такой невероятно красивой, с мокрыми волосами и водой, омывающей плечи, что он на мгновение задумался, не из воды ли произошло человечество. Мысль была чересчур сложной. Он выкинул ее из головы и оттолкнулся.

И снова поверхность воды сомкнулась над ним. И снова, когда он уже был уверен, что никогда больше не вдохнет, руки Мэрион вытащили его обратно.

– Еще лучше.

Его кашель утих.

– Повторим.

Мэрион, это прекрасное морское создание, эта сирена, эта прелестная русалка, дразнила Ральфа. Но он был полон решимости не сдаваться. Снова и снова он отталкивался от ступенек и устремлялся к ней. Снова и снова тонул. Но хуже от этого не стало, и через некоторое время она, перестав отступать, зависла где-то в середине пруда. Отталкиваясь, он теперь иной раз успевал заметить ее над поверхностью, пока с бешеной скоростью работал руками и ногами, и даже смутно ощущал движение. Несомненно, у него получалось, и чем сильнее он в это верил, тем дольше удавалось совершать руками именно те движения, которые больше всего походили на плавание. Казалось, в этой среде он держался скорее за счет силы мысли, чем тех действий, которые на самом деле предпринимал. Ральф решил, что в искусстве плавания есть некая духовная составляющая. Но его начала беспокоить куда более тривиальная проблема.

Он понятия не имел, как ощущает себя в нижнем белье Мэрион, а вот портные с Джермин-стрит явно не предполагали, что клиент решит поплавать в их изделии. Хлопковая ткань полоскалась в воде и натирала. И даже хуже: на полпути к Мэрион эластичный пояс внезапно соскользнул с ягодиц. Захотев его подтянуть, Ральф моментально пошел ко дну.

– Что случилось? – спросила Мэрион, когда ей наконец-то удалось вытащить его на поверхность. – Раньше у тебя получалось намного лучше.

– Все из-за трусов, – пропыхтел Ральф, а они в это же самое время сползли еще ниже.

Она улыбнулась. Луна улыбнулась вместе с ней.

– Надо признаться, Ральф, я солгала тебе о том, что береговой народ купается в нижнем белье. Мы, как правило, делаем это без одежды.

– Но…

По правде говоря, Мэрион могла бы сообщить Ральфу, что взрослые и дети постарше вообще редко плавают, разве что при угрозе утонуть, но вместо этого она спустила с плеч полупрозрачные бретельки сорочки и, извиваясь, стянула ее вниз. Трусы Ральфа, которые и так были приспущены до середины бедер, последовали примеру сорочки, и он освободился от них, дергая ногами. Рассмеялся. До этого момента он даже не осознавал, что держится на воде без посторонней помощи. «Это действительно вопрос веры», – пришло ему на ум, пока трусы, трепеща и темнея, стремились к подводным пещерам. Мэрион, более прагматичная в вопросах дорогой одежды, подплыла к краю пруда и шлепнула на бортик мокрый хлопковый ком. Ральф, задрав подбородок и усиленно перебирая ногами, обнаружил, что по-прежнему держится на плаву. «Так можно научиться летать», – подумал он, мельком взглянув на грудь Мэрион, когда она повернулась и поплыла обратно.

Очевидно, проблема была в трусах. Теперь, нацелившись на определенную часть каменного бортика и сильно оттолкнувшись от ступенек, Ральф обнаружил, что действительно плывет. Наслаждаясь невиданной прежде свободой, он некоторое время носился туда-сюда, при этом сознавая, что ночное небо светлеет, а луна меркнет; еще он понимал, что по-прежнему действовал шумно и неуклюже. Подплыв по-собачьи обратно к ступенькам, он присел на корточки, наполовину погрузившись в воду, и, переводя дыхание, стал наблюдать за Мэрион.

Уже почти рассвело. Как и в те дни, когда он просыпался очень рано, Ральф заметил, что мир будто завис, не до конца сформированный, серый и туманный, словно наполовину разобранный на части незримыми руками. Свет стал молочным, мягким. Звезды потускнели и отступили. Вода струилась вокруг плеч Мэрион, ее пальцы обрастали рябью, словно перьями. Поверхность вокруг нее искажалась и волновалась, но оставалась почти безупречным зеркалом. Словно сталь, подумал Ральф, или ртуть. Она была воплощением того и другого. Жидкая и твердая. Реальная и нереальная. Когда Мэрион нырнула, едва взмахнув ногами, и поверхность вновь сделалась гладкой, ему показалось, что девушка не вернется. Спустя долгое время это все же случилось, и ее взгляд скользнул по нему, по камням, по смутным очертаниям вокруг него, воспринимая все с одинаковым спокойствием. «Я тоже часть всего этого», – подумал Ральф, когда она откинула назад волосы, рассыпав брызги, и мысль доставила ему радость.

Он услышал какой-то звук. Что-то журчало и жужжало, и сперва показалось, что это первая птица приветствует новый день. Но песня была незнакомая, и она как будто исходила прямиком из бассейна. Ральф увидел источник звука в тот момент, когда к нему подплыла Мэрион. Один из жужуков мастера-садовника Уайетта, похоже, принял поверхность воды за нечто твердое и приземлился на нее. Мэрион взяла существо в ладони и понесла к ступенькам. А потом шаг за шагом вышла из пруда. Позже, вспоминая этот момент, Ральф самому себе признался, что как-то не подумал о решении трудной задачи – как им обоим выйти из воды голыми. Но вот он покинул мелководье и присел на корточки рядом с Мэрион, а она положила спасенного утопленника на траву, и все оказалось очень просто.

– Иногда их находят на берегу. Дети собирают крылышки.

У этого они оказались желтыми, с ярко-зелеными крапинками на кончиках и с шипами. Его фасеточные глаза были словно ляпис-лазурь. Усики напоминали страусиные перья. Весь он был большой и замысловатый, как жестяная игрушечная машинка – не хватало только заводного ключа, – но в целом потрепанный. Некоторое время Ральф смотрел на жужука с сочувствием. Затем он перевел взгляд на Мэрион. Правое колено было поднято, левое – прижато к траве; пятка и изогнутая стопа уверенно держали вес тела. Она вся покрылась стекающими капельками воды. Он изучил изменчивую текстуру ее кожи. Та была оливковой, от пребывания на солнце руки и шею испещрили мелкие, едва заметные веснушки. Остальное тело было куда бледнее, почти прозрачным, словно созданным из того же зыбкого серого вещества, что и утро. Вода стекала с волос. Капли смешивались друг с другом и очерчивали контур спины или проворно стекали по изгибу правой груди к тому месту, где кожа соска темнела и сморщивалась, а потом падали размеренно и точно. Гипотеза Ральфа о том, что Мэрион – венец творения, полностью подтвердилась, пока он смотрел на нее, а она – на жужука. Природа, наука, выживание – что бы ни управляло этим миром, оно многое вложило в облик женщины.

Ральф сосредоточился на абстрактных вещах отчасти потому, что так обычно работал его мозг, но еще ему было неприятно осознавать, как пенис сильно давит вверх, пытаясь вырваться из-под левого бедра. Ральф усилием воли приказал ему опуститься, но это не помогло. Через некоторое время наука тоже оказалась бессильна.

Мэрион вздрогнула, капелька воды скатилась по ее лбу и сорвалась с кончика носа. Вскоре еще одна капля сорвалась с правого соска, затем влага затрепетала и скопилась вновь в соответствии с законами поверхностного натяжения, трения и тяготения. Капли теперь стекали медленнее, на коже росли участки, казавшиеся почти сухими. Мэрион шмыгнула носом. Повернулась к нему и улыбнулась, и по этой улыбке Ральф понял, что она знала, всегда знала, что он ее разглядывает.

– Ты прекрасна, – пробормотал он.

– Нет, – ответила она. – Это ты прекрасен.

Ральф снова был поражен. Она изменила позу и дотронулась до его груди, рисуя сквозь капли нечто маленькое и холодное, какой-то потаенный иероглиф. Ральф затрепетал. Он едва мог дышать, и его пенис, окончательно потеряв терпение, весело подпрыгнул между ног, но она улыбнулась вновь, а затем положила руки ему на талию, как будто они все еще плыли, заставила встать и встала сама. Они были так близко, что вода, стекавшая с ее ключицы, попадала ему на пальцы ног. Затем ее груди легко коснулись его, а руки сомкнулись у него на спине. Их обоих охватила почти неудержимая дрожь, когда он ощутил ее длинное тело целиком, а после и губы, прижавшиеся к губам. На мгновение она была на вкус как морская вода и утренний холод, затем наполнилась человеческим теплом и жизнью. Их зубы лязгнули друг о друга. Дыхание участилось. Он услышал, как рождается в ее груди смех.

– Я еще ни разу…

– И я…

Ее рука стерла капли с его спины. А потом двинулась дальше. Так легко, что он чуть не вскрикнул, она провела кончиками пальцев по его пенису. Затем потянула вниз, на мокрую от росы траву, и Ральф ощутил форму их соприкасающихся бедер; они слишком долго изучали природу, чтобы не понимать, что происходит. Конечно, все получилось совсем не так, как они себе представляли, но все же весьма хорошо по меркам первого раза.

По всему Инверкомбу разыгрывались иные, но похожие сцены. Мастер-садовник Уайетт и его мистрис жадно совокуплялись в тепле разворошенной клумбы с пламемаками. Сисси Даннинг, пожелав метеоведу Эйрсу спокойной ночи, была уже на полпути вниз по склону холма, как вдруг повернула обратно. Вновь оказавшись у железной двери метеоворота, она шумно постучалась, не успев отдышаться. Она не успела осознать и собственные желания, однако метеовед Эйрс все понял и привлек ее к себе, в гудящий свет, запустил пальцы в волосы на затылке, прижался губами к ее губам так быстро, что тело откликнулось раньше, чем она успела подумать об отказе. На другом берегу, в семейном коттедже Прайсов и посреди дюн, где Оуэну больше не нужна была форма, а Дениз и думать забыла о том, чтобы беречь себя для Бристоля, тела двигались в едином ритме. Береговые жители, мужчины и женщины, рыбаки, гильдейщики, мореходы, портнихи, медсестры, трактирщики, матроны и мизеры – все покорились любви. Даже в особняке, куда хозяева вернулись рука об руку, опьяненные событиями дня, вельграндмистрис Элис Мейнелл оседлала своего мужа на разбросанной постели, и ее неподвластное времени тело мерцало, пока она с улыбкой подводила Тома к последнему пику наслаждения в его жизни.

Ральф проснулся. Было совершенно удивительно, что ему удалось заснуть. Дневной свет струился над плюсовыми деревьями. Он приподнялся на локтях. Мэрион тоже спала. Она спала крепко, и маргаритки колыхались в ее волосах, обрамляя лицо. Насладившись видом от души, он встал. Оглядев себя, заметил немного крови на бедре. Природа была так противоречива. Он подошел к бассейну с морской водой. Оттолкнулся и поплыл, стараясь как можно меньше разбивать своими гребками отражение утреннего неба. Теперь это получалось без труда. Вода подхватила его точно так же, как это делали ее руки. Он вышел на место, уже озаренное солнцем, отряхнулся и позволил солнцу согреть себя. Мэрион слегка повернулась, ее левая рука скользнула по лицу, открывая приподнятую грудь и гнездышко волос в ложбинке рядом. Она продолжала спать.

Он заметил неподалеку что-то черное. Жужук, которого она спасла, умер, и его окраска поблекла. Эти создания жили недолго, и все-таки потеря опечалила Ральфа, когда он присел рядом на корточки. Даже в столь прекрасный момент смерть всегда таилась поблизости. На самом деле смерть являлась неотъемлемой частью всего, и она была прекрасна сама по себе, если ненадолго отрешиться от своего одержимого жизнью эго. У жужука не было шансов. Он умер, потому что был слишком большим и туповатым…

Ральф встал. Какая-то мысль – почти воспоминание, отчетливое, но вместе с тем не поддающееся определению – пришла ему в голову, пока он держал в ладони мертвое существо, и не желала уходить. Он покачал головой. Тихонько хихикнул. Не помогло. Вот же она, эта мысль – одновременно скромная и дерзкая, совершенно очевидная, но с такими колоссальными последствиями, что у него закружилась голова. Какой бы кощунственной ни была идея, она показалась ему прекрасной, как Мэрион, лежащая на траве среди маргариток, и бассейн с морской водой, и заточенное в воде золотое утро. На самом деле, все это было в них, и они были во всем.

Так просто и изящно, что захотелось заплакать, а потом стукнуть себя за то, что он раньше не додумался до этой мысли, идеи, очевидного факта, объяснения того, почему все устроено так, как устроено. Пройдя по бортику, Ральф спрыгнул на землю и побежал по тропинке к берегу, где сверкала убывающая вода, а воздух наполнился криками чаек, солью, солнечным светом и тленом. Раскинув руки, смеясь, Ральф закружился на мокром песке.