На то, чтобы засеять поля Гельда, у работников ушло две недели. Лотти же посеяла семена сплетен среди деревенских жительниц всего за два часа.

Сигрид Штраусс она нашептала, что Эстель целовалась за пекарней с сезонным работником. Эльзи Гент рассказала про деньги, которые Эстель стащила у отца, чтобы уехать в город. Монахини всегда твердили, что сплетни – дурная привычка. Но Лотти делала это ради самой Эстель.

Все знали, что случалось с деревенскими девочками, сбегавшими в большой город. Те, кто поудачливей, возвращались домой, поджав хвосты. А те, кому везло меньше…

Когда слухи дошли до отца Эстель, Лотти тут же об этом узнала. Как и вся деревня. Мистер Хен ураганом промчался по площади к кучке рабочих, раскуривавших сигарету. Он не отличался мощью, но на его стороне были гнев и внезапность. Одним яростным движением он прижал Конрада к окну пекарни. А затем, не дав молодому человеку опомниться, выудил из его кармана кошелек.

– Вор! – выкрикнул мистер Хен, поднимая находку над головой. На шум начали оборачиваться. – Городские отбросы! Все вы – мошенники и проходимцы! – Похоже, Лотти и Эстель ошибались: мистер Хен все же умел ругаться.

– Ничего я не крал, – громко возразил Конрад и с ухмылкой поднял руки, изображая оскорбленную невинность. – Ваша дочь сама мне отдала.

Мистер Хен снова бросился на Конрада, но другие жители Гельда встали между ними, не давая чужаку сдвинуться с места.

– Захлопни свою лживую пасть. Посмотрим, как ты запоешь, когда приедет полиция!

Ближайший полицейский участок находился в городке Линтцен в двух часах езды. Но Конраду хватило одного упоминания полиции. Он дернулся в руках удерживавших его мужчин, и на миг Лотти уловила отголосок воспоминания. Полицейские разгоняют забастовщиков, и…

– Что случилось?

Эстель вышла из пекарни, отряхивая муку с ладоней, в тот самый момент, когда жители деревни повели Конрада на мельницу, чтобы запереть до приезда полиции.

Все смотрели на Конрада, поэтому только Лотти заметила панику на лице Эстель. Рассеянно, сквозь какофонию сердитых голосов в голове, Лотти подумала, следует ли ей испытывать вину. Ведь она разбила надежды подруги. Но монахини шестнадцать лет твердили Лотти, что она грешная, порочная девчонка. И возможно, они были правы. Лотти не ощущала ни капли раскаяния.

Лишь удовлетворение.

– В чем дело?! – Эстель пошла было вслед за Конрадом, но ее перехватили женщины Гельда, наблюдавшие за скандалом со стороны. Злорадство в их мыслях совсем не вязалось с притворной озабоченностью на лицах. «Глупая девчонка, – думали они, ахая и охая над Эстель. – Пустоголовая, распутная девчонка».

Эстель пыталась вырваться из их хватки и выкрикивала имя Конрада, который тоже порывался бежать. Паника Эстель, которую Лотти ясно ощущала, оставила ее равнодушной. Где была эта паника, когда монахини раз за разом тащили Лотти в яму среди шиповника?

Перепалка грозила перерасти в настоящую драку.

Лотти отошла за спины зевак, но тут ее внимание привлек какой-то звук. Он постепенно нарастал, и другие присутствующие тоже навострили уши. Лотти сообразила, что это рокочет мотор автомобиля.

Люди начали вертеть головами, не зная, куда смотреть – на драку или на дорогу. В Гельде никогда не происходило ничего интересного, а уж тем более два события одновременно.

Лотти уже видела автомобили. Разумеется. Например, фургон, привозивший раз в неделю письма и газеты. И автобусы, на которых приезжали сезонные работники.

Но автомобиль, затормозивший на краю площади, был совершенно иным. Размером он превосходил келью, в которой спала Лотти. Свет разливался по его чернильной поверхности, как масло по воде. На фоне черного металла выделялись серебристые детали: ручки на дверцах, колесные диски и фигурка на капоте. Человечек, занесший над головой топор, будто готовый вот-вот вонзить его в магимех-мотор.

Когда рокот мотора стих, все собравшиеся замолчали вместе с ним. Но Лотти по-прежнему слышала изумленный шепот их мыслей.

Из блестящего черного автомобиля вышли двое мужчин. Первый, высокий и широкоплечий, лет сорока, был одет в серый дублет поверх белой рубашки и идеально выглаженные серые брюки. Элегантный костюм не скрывал того факта, что мужчина был вдвое крупнее любого жителя Гельда. Его спутник, намного более скромного телосложения, держал в одной руке портфель, а в другой – шляпу-котелок. Пуговицы его яркого узорчатого жилета чуть не лопнули под пиджаком, когда мужчина сделал шаг и поморщился при виде грязи, прилипшей к идеально начищенным ботинкам.

Когда он поднял голову и осознал, что на него устремлены взоры всей деревни, то попытался скрыть отвращение на лице.

– Доброе утро, – сказал он. – Мы ищем…

Но его прервал крик, раздавшийся из-за спины Лотти. Конрад воспользовался возможностью и вывернулся из рук удерживавших его мужчин. Выхватив у мистера Хена кошелек, он помчался прочь.

Но далеко уйти не успел.

Лотти даже не уловила движений мужчины в сером. Она увидела только результат. Конрад прорвался сквозь толпу и попытался его оттолкнуть. В следующий миг Конрад уже лежал без сознания на земле, а мужчина в сером держал кошелек.

– Отличная работа, Бенедикт. – Мужчина в котелке откашлялся. – Так вот, мы ищем…

– А ну отдайте. – Мистер Хен протиснулся через толпу, вновь прерывая мужчину в котелке. – Это мое.

Мужчине в сером дублете, Бенедикт, молча протянул мистеру Хену кошелек. Эстель попыталась выбежать вперед, но отец перехватил ее, не обращая внимания на крики о том, что Конрад невиновен, что она его любит.

– Как я говорил… – Мужчина в котелке повысил голос. Эстель билась в отцовских руках, и Лотти поспешила к ней, чтобы увести. Мужчина в котелке, кажется, готов был взорваться, если его снова перебьют. – Мы ищем…

– Ее. – На этот раз его прервал Бенедикт, низким и уверенным голосом. Он смотрел прямо на Лотти. – Нам нужна она.

Лотти тут же выпустила Эстель. Он наверняка имел в виду ее.

Но его взгляд по-прежнему был устремлен на Лотти.

– Я ничего не делала, – вырвалось у нее. Все больше и больше людей поворачивались к ней. Незнакомцы проигнорировали ее слова.

– Ты уверен, Бенедикт? – Мужчина в котелке посмотрел на нее с той же легкой брезгливостью, что и на грязь на обуви. Лотти прекрасно знала, что он видит. Она была одета в поношенную одежду не по размеру, ее босые ноги были покрыты следами от ударов и перепачканы, и она едва ли могла чем-то заинтересовать мужчин в таком роскошном автомобиле.

– Я уверен. – Бенедикт ни на секунду не сводил с нее глаз. – Она выглядит точь-в-точь как ее мать в этом возрасте.

Ее мать.

Одного этого слова хватило, чтобы Лотти забыла обо всем остальном. О боли в избитых ногах. О холоде, пронизывающем до мозга костей. О синяках, покрытых грязью.

В сказках мать, вынужденная бросить ребенка, всегда оставляла ему что-нибудь на память. Чтобы ребенок знал, что его любят, и чтобы в конце они смогли встретиться. У Лотти не было ничего от матери, но она все равно думала о ней снова и снова, будто тыкала языком пустую лунку из-под зуба, пока боль не становилась нестерпимой.

В конце концов, потеряв последние молочные зубы, она смирилась с истиной. Мать оставила ее не из-за прихоти злого короля или ревнивого бессмертного. Она была просто женщиной, которой не нужна была дочь.

И, в отличие от сказочных матерей, она никогда не вернется.

– Вы знали мою мать? – Лотти шагнула к Бенедикту, позабыв про Эстель и Конрада.

– Я знаю твою мать. – Бенедикт опустился перед ней на колено, словно рыцарь перед дамой. Ее мать жива. Рана, которую она раз за разом бередила в детстве, вдруг открылась вновь. – Она прислала меня за тобой.

Бенедикт положил руку ей на плечо. Кажется, он говорил что-то еще – его губы шевелились. Но Лотти больше не слышала ни слова. Она прислушивалась к его мыслям. А думал он о девушке со светлыми волосами, похожей на Лотти как две капли воды. Только вместо неказистых обносков она была одета в меха и жемчуг. Этот образ сопровождался чувством преданности, таким сильным, какого Лотти еще никогда не ощущала. Стремлением защитить. Отчаянием от мысли, что ему это не удалось. И одновременно уверенностью, что ее дочь он не подведет. Все эти эмоции захлестнули Лотти с головой.

Потом Бенедикт убрал руку, и его мысли испарились.

Будто дверь захлопнулась, обрывая разговор. Остались лишь растерянные негромкие мысли толпы вокруг. Лотти почувствовала опустошение, словно ее снова вытолкнули на холод.

– Лотти. – Смятение прервал пронзительный голос сестры Бригитты, разнесшийся над толпой. Монахиня протискивалась ближе. – Отойди от этих двоих! Сейчас же!

Но дойти до Лотти она не успела – дорогу ей перегородил мужчина в шляпе-котелке.

– Многоуважаемая сестра, – сказал он, – с сожалением вынужден сообщить вам, что на этот раз я привез документы. Если вы снова, как на протяжении предыдущих шести дней, будете препятствовать нашему разговору с Оттолиной, то не оставите нам иного выбора, кроме как выдвинуть против Ордена Благословенного Шиповника ряд судебных исков. – Он начал перечислять возможные обвинения, протягивая сестре Бригитте один документ за другим, пока та пыталась его обойти.

Оттолина. Лотти не сразу поняла, что этим именем назвали ее.

– Никакая она не Оттолина. – Похоже, осознание настигло Эстель в тот же самый момент. – Она просто Лотти.

«Просто».

Злость и обида на Эстель почти улетучились в общей сумятице, но теперь вернулись с удвоенной силой. «Просто», сказала она. Будто Лотти – пустое место. Просто придаток Эстель.

– Лотти. – Мужчина в сером печально улыбнулся. – Твоей матери это прозвище не понравится.

Ее мать. Женщина, которая носила жемчуга и не любила прозвища. Всего за несколько мгновений ее образ в голове у Лотти стал четче, чем за шестнадцать лет фантазий.

– Оттолина, Лотти, – мужчина в сером тихо обратился к ней одной. – Твоя мать отправила нас за тобой, и, чтобы у нас был шанс… В общем, на закате ты должна быть в Вальштаде. Но… – он замялся. – Если ты не хочешь ехать с нами… Если ты счастлива здесь, то мы уедем. И я скажу твоей матери, что тебя лучше оставить в покое. Подальше от твоей семьи.

«Твоей семьи».

Даже в детстве, будучи гораздо наивней, Лотти не помышляла о целой семье. Только о матери.

Осознав, что мать никогда за ней не вернется, Лотти начала мечтать о том, что когда-нибудь через покаяние она избавится от проклятия и ее выпустят из монастыря. Она представляла, как попросит миссис Хен взять ее на работу в пекарню. А когда стало ясно, что проклятие, возможно, никогда не спадет, ее мечты вновь уменьшились в размерах. Она надеялась, что ее станут реже наказывать и чаще выпускать наружу. Что у нее будет больше времени, чтобы спускаться в деревню и делить сладкие булочки с Эстель.

Потом и эти мечты обернулись прахом.

– Лотти! – Голос сестры Бригитты сорвался на визг. Она наконец смогла пробиться сквозь толпу. – Под нашей опекой ты проявляла много разных пороков, но ты никогда не была глупа. – Лотти с удивлением уловила дрожь в ее голосе. За минувшие годы она не раз видела сестру Бригитту в гневе. Но никогда – в такой лихорадочной панике, заставлявшей ее руки дрожать, а глаза метаться от одного мужчины к другому. – Тебе должно хватить ума не следовать за двумя незнакомцами в неизвестность!

Неизвестность.

В Гельде Лотти было известно все. Все самые мелочные, самые злобные мысли каждого жителя. Яма среди кустов шиповника, где ее заставляли спать. Боль от ударов розгами по ногам.

Она знала, какова жизнь здесь. И знала, что ничего не изменится. Ее мечты будут становиться все меньше и меньше, пока в конце концов за закрытыми веками не останется лишь тьма.

Что бы ни ожидало ее в неизвестном городе, оно не могло быть хуже нынешней жизни.

Лотти отстранилась от сестры Бригитты:

– Ты в самом деле думаешь, что я останусь?

Отчаяние на лице сестры было слаще любой булочки из пекарни Хена.

Бенедикт поднялся на ноги, кивнул в знак понимания и повел Лотти к автомобилю.

– Лотти! – Из толпы вдруг выбежала Эстель, объятая восторгом. – Мы столько лет мечтали о Вальштаде и теперь наконец поедем туда! – Она схватила Лотти за руку и потянула вперед, к автомобилю. Но Лотти выдернула ладонь, стряхивая с себя расчетливые мысли Эстель.

Еще вчера Лотти, может быть, и покорилась ее воле. Может, все еще верила бы, что они с Эстель всегда будут неразлучны. Попыталась бы спасти подругу от жизни в Гельде так же, как та спасла ее от одиночества в монастыре.

– Нет, – сказала она, холодно отстраняясь и упиваясь шоком на лице Эстель. У той было все, чего не было у Лотти, но этого она не получит. Впервые Лотти заберет то, чего хотела Эстель. – Я поеду, а не ты.

Лотти наблюдала, как радость на лице Эстель разбивается на осколки, сменяясь осознанием.

Потом, не оборачиваясь, она пошла к автомобилю. Но она чувствовала, как смотрят на нее все, кто собрался на деревенской площади, как липнет грязь к ее босым ногам, как кусает следы от ударов холодный ветер.

Лотти едва успела залезть на заднее сиденье блестящего автомобиля, когда завелся магимех-мотор. Мужчина в котелке сел напротив, а мужчина в сером – за руль.

– Поскорее бы вернуться в город, – вздохнул мужчина в котелке. Гельд постепенно удалялся. – Хольцфаллям не место в этой деревне.