Если «связь Французской революции с Жан-Жаком Руссо и крепка, и сложна» (Бруно Бернарди)^{21}, то что говорить о совершенно оригинальных и конкретных связях между Максимилианом Робеспьером и автором «Общественного договора» и «Исповеди»? Бесчисленные очевидцы, комментаторы и авторы еще со времен Революции пытаются оценить влияние Руссо на главное действующее лицо революционной демократии Франции конца XVIII века. Став в 1793 году главным вдохновителем так называемой политики «национального спасения», а вскоре и руководителем, предложившим теорию революционного правительства II года[9] и вдохновлявшим ее осуществление, Максимилиан Робеспьер вправе считаться «Руссо во власти», как назвала его Жозиан Булад-Айуб^{22}. Многим, начиная с Камиля Демулена, его однокашника и современника, и с Луи-Себастьяна Мерсье, зоркого наблюдателя первых лет Революции, и продолжая классиками французской исторической науки, изучавшими этапы революции (Минье, Тьер, Мишле, Кине, Тэн, Жорес, Матьез, Лефевр, Собуль, Барни и многие другие), этот вывод почти всегда казался бесспорным. Даже если обратиться к современным исследователям, без сомнения настроенным более скептически, как те, кто готовил в 2011–2012 годах большую выставку «Руссо и Революция», проходившую в Национальном собрании с 10 февраля по 8 апреля 2012 года^{23}. Все они всегда спешили подчеркнуть важность Руссо для теоретического и политического развития Робеспьера и для его системы аргументации на протяжении всех пяти лет его активного участия в Революции. Даже если не делать из Робеспьера просто политического эпигона теорий и концепций Руссо, то его прочную связь с Руссо трудно проигнорировать. Но самый большой вопрос звучит так: отождествлял ли себя сам Максимилиан Робеспьер интеллектуально и политически с Руссо настолько, чтобы стать его практическим воплощением? Или следует полагать, что он часто отходил от наследия Руссо в силу навязываемого ему обстоятельствами политического прагматизма?^{24} Еще один вопрос: был ли Робеспьер относительно дистанцировавшимся от «гражданина Женевы» учеником того, кого считают главным мыслителем республиканской демократии, или испытывал безграничную любовь к единственному наставнику, которого признавал? Не воображал ли он себя мнимым сыном этого великана, этой жертвы несправедливостей, систематически подвергавшейся унижению, поношению, настоящей проскрипции со стороны элиты и приверженцев социальных и культурных устоев, доминировавших при издыхающем Старом порядке?

Настойчивый поиск ответов на эти вопросы стал рабочей программой для множества квалифицированных исследователей, вот уже полвека публикующих на эту тему объемистые труды^{25}. Я ставлю здесь перед собой более скромную, ограниченную цель. Оставлю другим тематическое и генеалогическое изучение предположения о «руссоизме» Максимилиана Робеспьера и ограничусь лишь вопросом заявленной Максимилианом Робеспьером родственной связи с Жан-Жаком Руссо, как он отражен в рукописи, ставшей знаменитой после ее первой публикации в 1830 году и известной под первым присвоенным ей названием «Посвящение Жан-Жаку Руссо».