Период обучения, адвокатская деятельность и кампания выборов в Генеральные штаты освещены в других главах^{147}, я же ограничусь необходимыми подробностями об Учредительном собрании. Часто подчеркивают, что Робеспьер черпал вдохновение у Руссо. Безусловно, его «Об общественном договоре» и «О причинах неравенства» много значили для молодого ученика коллежа Людовика Великого. Но для него, как и для других представителей его поколения, чтение философов не обязательно означало одобрение принципов «уравнительной свободы», как принадлежность к средней буржуазии провинциального города и успешные первые шаги в карьере адвоката не всегда предполагали социальную отзывчивость, даже если – как предполагает Питер Макфи – нестабильность в семье могла повлиять при работе над смелой речью в Академии Арраса 27 апреля 1786 года в пользу признания прав незаконнорожденных детей. Но опыт неравенства, приобретенный адвокатом Робеспьером, значил, без сомнения, гораздо больше. Особенно значимы были два дела: Детёфа – деревенского жителя, судившегося с аббатством Аншен (близ Дуэ) и с одним из его монахов, и Дюпона – солдата, осужденного за дезертирство, томившегося в тюрьме и лишенного наследства совместными ухищрениями его семьи, эшевенов Эдена и различных юристов^{148}. В обоих случаях аррасский адвокат сталкивается с вопиющей несправедливостью в отношении беззащитного человека, со сговором различных институтов общества привилегий и с трудностями при пересмотре наказания, усиливающими ощущение произвола. Все это укрепляет убежденность Робеспьера в необходимости радикального преобразования институтов и во взаимосвязи между абстрактными природными и социальными правами. Противостоя своим коллегам, молодой адвокат по-новому видит свой долг при подготовке к выборам в Генеральные штаты. Разворачиваются три сражения. Первое – со Штатами Артуа и его эшевенами, стремящимися контролировать представительство, монополизировав привилегии. Разоблачая эти «фантомы» провинциальных Штатов, Робеспьер уже бичует положение в обществе и политику в отношении народа: «Большинство людей, живущих в наших городах и деревнях, унижено бедностью до той последней степени убогости, когда человек поглощен только поддержанием своего существования и не способен ни думать о причинах своих бед, ни осознавать данные ему природой права»^{149}. Второе испытание – составление наказов для скромной гильдии городских чеботарей, завершающий параграф которых имеет громкое политическое звучание, так как обращен против муниципальных чиновников, которые должны быть «всего лишь людьми и уполномоченными народа», который они презирают^{150}. Наконец, третий этап – избрание депутатом. Конкуренция высока как при назначении избранников от Арраса, так и при выборах восьми депутатов от провинции. В конечном счете после выигранной в последний момент «битвы» в городе Робеспьер обязан своим назначением депутатом от Арраса 5-го ранга поддержке делегатов от деревень. Отметим, что речи, тексты и само избрание адвоката знаменуют его разрыв с большей частью статусной провинциальной элиты, с профессиональными и культурными кругами которой он раньше имел дело и которая теперь считает его ренегатом. Неудивительно, что в Версале он селится вместе с коллегами-фермерами.

Примечательно, что в первый год работы Учредительного собрания Робеспьер постоянно увязывает воедино социальную проблематику и политику. Прежде всего это касается темы гражданской позиции: при любой возможности, часто в одиночку, он борется с цензовым голосованием, защищая идею, что правом избирать и быть избранным должны обладать все мужчины, включая бедняков. Мы видим эту последовательность при анализе коллективных движений во время становления нового порядка. В отличие от большинства депутатов Учредительного собрания, считающих, что оно должно сопровождаться возвращением к порядку, даже если для этого придется ввести военное положение, Робеспьер настаивает, что прежде чем приговаривать «смутьянов», необходимо разобраться в мотивах их поступков. Показательный пример – дебаты о волнениях в сельской местности в феврале 1790 года с требованием ускорения отказа от феодальных прав. Следом за докладом аббата Грегуара о размахе выступлений в Аквитании и Бретани многие депутаты требуют борьбы с «разбойниками», Робеспьер же выступает с осуждением самого этого эпитета: «Я буду пользоваться только словом “люди” ‹…› Применение военной силы против людей – преступление, когда в нем нет абсолютной необходимости. ‹…› Сейчас момент, когда нет никакой власти, когда народ оказался вдруг свободен от долгого гнета… вина за все местные бедствия, о которых вам докладывают, пала на людей, которых народ, справедливо ли, нет ли, обвиняет в угнетении и в каждодневных препонах свободе. ‹…› Есть опасение, как бы эти беспорядки не послужили предлогом для того, чтобы в руках тех, кто может обрушиться на свободу, появилось страшное оружие…»^{151} Способом предотвращения беспорядков учредитель считает разум народа, что дает ему основание отмести угрозы контрреволюционеров. В заключение он говорит, что предпочел бы доверить заботу об общественном порядке муниципалитетам, выбираемым гражданами в это время. Так еще раз происходит сращивание социальной повестки и политики. Но при этом сам депутат участвует более непосредственным образом в уничтожении феодального строя. С января по апрель 1790 года насчитывается четыре его выступления на эту тему. Два напрямую связаны с правом триажа, то есть с правом сеньора забрать себе треть подлежащих разделу общинных земель. Повод для серьезных столкновений в Артуа в 1770–1789 годах, эта практика вызывает в разгар революционного порыва новую мобилизацию деревенских жителей. В тексте предложения, написанном, скорее всего, в январе 1790 года и затем произнесенном 4 марта, избранник третьего сословия Артуа осуждает репрессии; требует не только полной отмены этого феодального права, но и возвращения конфискованного сеньорами имущества владельцам. Робеспьер провозглашает: «Напрасно нам толкуют о неудобствах такого возврата. Когда вас ограбили, разве не сохраняется у вас право на собственность? Разве нельзя требовать ее назад? Народ требует своего, а вы ответите ему отказом?»^{152} Два других выступления позволяют лучше представить поводы для его озабоченности, как второстепенные, так и основополагающие. 20 апреля Робеспьер требует сначала возмещения фермерам, заключившим договор на право взимать десятину: на первый взгляд это вызывает удивление. Возможно, причиной этому его тесные связи с четырьмя депутатами-арендаторами от Артуа, а также политико-юридические соображения: «Арендные договоры для нации священны, нельзя расторгать их без компенсации». К этому добавляется страх перед «врагами революции»: «Как бы вашим декретом не воспользовались для соблазнения многочисленного класса арендаторов церковного имущества»^{153}. В тот же день депутат заявляет, что право охотиться, не вытекающее из права собственности, должно предоставляться после уборки урожая всем во имя свободы^{154}.

Таким образом, при соединении принципов и занятия конкретными делами вырисовываются силовые линии социальной повестки. Можно ли пойти дальше и составить представление об обществе в целом?