«Порой задаешься вопросом: почему столько женщин преследуют Робеспьера, осаждают его дом, трибуну Якобинского клуба, Клуба кордельеров, Конвента? Это потому, что Французская революция – религия, а Робеспьер основал в ней секту. Это жрец со своими богомольцами. Но очевидно, что вся его сила – в женских руках. Робеспьер проповедует; Робеспьер порицает; он гневен, серьезен, грустен, леденяще пылок, постоянен в своих словах и действиях. Он бичует богатых и великих; он довольствуется малым и не имеет физических потребностей. У него одна миссия – говорить, и он всегда говорит. Он плодит учеников; у него есть телохранители; он обращается к якобинцам с речами, когда может сделать их своими сектантами; он молчит, когда мог бы вызвать недоверие; он избегает должностей, на которых мог бы послужить народу, и выбирает посты, где может управлять; он появляется, когда может произвести сенсацию; он исчезает, когда сцена запружена другими; у него все свойства предводителя не религии, но секты; он составил себе репутацию аскета, близкого к святости; он взбирается на скамьи; он говорит о Боге и о Провидении; он называет себя другом бедных и слабых; он ведет за собой женщин и слабоумных. Он серьезно принимает их обожание и почести, исчезает при признаках опасности и снова оказывается на виду, когда опасность минует. Робеспьер – жрец, и только им и будет».

Этот портрет-шарж на Робеспьера, обычно приписываемый перу Кондорсе, появился в газете Chronique de Paris в ноябре 1792 года. Свидетельство начала безжалостного противостояния жирондистов и монтаньяров в Конвенте, этот текст прекрасно иллюстрирует один из главных аспектов мифа Робеспьера, сохранившегося до наших дней. Политический аскет, добровольный мистик, он станет в конце концов «великим жрецом» Революции, учредив в 1794 году культ Верховного Существа, который никто не колеблется назвать иначе как новой религией. Неподкупный станет в конечном итоге главой фанатичной секты, одержимым созданием нового человека, плода плохо переваренного руссоизма и предвестника тоталитарных идеологий XX века. Но это суждение опирается только на утверждения его политических противников – сначала жирондистов, потом монтаньяров-термидорианцев. Те, последовательные антиклерикалы, старались его дискредитировать, представляя архетипом жреца-манипулятора, подчиняющего себе души для учреждения своей мирской власти.

Этот миф о «великом жреце» зиждется главным образом на мысли о фанатизме Робеспьера, предшествовавшем Революции. Впрочем, нам практически ничего не известно о его личных религиозных взглядах до 1789 года. Немногие имеющиеся у нас сведения были предъявлены или собраны после Термидора, с явными полемическими намерениями, с целью доказать, что Робеспьер был лицемером, приспосабливавшим религию к своим политическим устремлениям. Если, сторонясь этих намерений, предоставить себе труд произвести их концептуальную замену, то анализ революционных речей Робеспьера выявит связный религиозный проект, призванный устранить один из главных источников гражданской войны в стране: разделение французских католиков на две конкурирующие церкви с 1790 года, а затем прямое противостояние католиков и антиклерикалов начиная с 1792 года.