Большинству течений Просвещения присущ ужас перед войной, критический взгляд на власть военных в обществе и требование мира между народами. Космополитичные соображения философов, от аббата Сен-Пьера в 1713 году до Иммануила Канта в 1795-м, содержат юридическое закрепление мира и достижение если не прекращения войн, то по крайней мере их ограничения. Конечно, просветители далеко не монолитны по этому вопросу, и осуждение войны может довольствоваться общим пониманием морали с признанием того факта, что война – крайнее зло, но нет сомнения, что главные источники политической мысли Робеспьера, какими мы их видим (естественное право Локка, Монтескье, республиканизм Мабли и Руссо и др.), принадлежат к критическим течениям в отношении завоевательной войны. Этим не исчерпывается, разумеется, мысль самого Робеспьера: изображать его «учеником» Монтескье или Руссо по этому вопросу было бы по меньшей мере упрощением того, как формируется его личный теоретический и практический опыт в связи со стремительным развитием революционного процесса.

Первый текст Робеспьера с упоминанием войны – это опубликованный в начале 1789 года меморандум в пользу бывшего пленного солдата. В нем он бичует «истребительные набеги», пожирающие народы ради удовлетворения «смертоносной жажды завоеваний» абсолютных монархов^{81}. В этом осуждении нет ничего оригинального, подобное можно найти в огромном количестве «философских» писаний… Выбранный в Генеральные штаты, ставшие Учредительным собранием, Робеспьер получает немало новых возможностей ставить вопросы войны и армии, которые для него неразделимы. Он раз за разом выступает в защиту солдат, находящихся во власти офицеров и подвергающихся их оскорблениям. Вслед за многими философами и за Маратом с его «Цепями рабства» (1774) он считает армию и войну за границей непревзойденными способами создания деспотической власти. По этой причине солдаты должны стать истинными гражданами, превратиться из «орудий тирании» в оплот свободы. Таким образом, Робеспьер защищает права солдат и их патриотизм от «аристократизма» офицеров, как, например, в деле тулонского мятежа в декабре 1789 года^{82}. Кроме того, он выступает против произвола военного устава, унизительного для солдат и снисходительного к офицерам. Осуждение офицеров-аристократов набирает силу в связи с событиями в Нанси (август 1790), где маркиз де Буйе топит в крови выступление войск^{83}. В том же году он высказывается против проекта организации армии, предложенного военным комитетом Собрания, так как в нем делается упор на регулярную армию, как будто обновленная Франция намерена «завоевать Европу»^{84}. В 1791 году он требует принять закон об увольнении офицеров, который позволил бы перестроить армию из граждан на новых принципах.

Эти же принципы провозглашаются в его речи о национальной гвардии в декабре 1790 года: «Всякая нация, видящая внутри себя многочисленную дисциплинированную армию, повинующуюся монарху, и при этом считающая себя свободной, безумна, если не окружит себя сильной охраной. Ей не послужит оправданием вымышленная необходимость противопоставить окрестным порабощенным нациям равную военную силу. Что за важность для великодушных людей, каким тиранам покоряться?» Для Робеспьера наиболее опасные враги народов – это их власть и их армия: «Вооруженный человек – всегда господин безоружного; большая вооруженная сила, находящаяся посреди безоружного народа, не может не быть хозяйкой его судьбы; тот, кто командует этой силой, тот, кто приводит ее в движение, вскоре сумеет всех покорить»^{85}. В «национальной ненависти» повинны власти, живущие и процветающие благодаря внешней угрозе. Если отказаться от завоеваний, то войны станут куда реже, «если только мы не поддадимся слабости и не дадим увлечь нас за пределы правил этой добродетельной политики коварными посулами извечных врагов нашей свободы».

Дело в том, что с 1789 года двор пытается использовать военную угрозу для попыток вернуть под свой контроль вооруженные силы, отчасти выходящие из-под его подчинения из-за солдатских мятежей и дезорганизации командования, вызванной массовой эмиграцией офицерства. Подворачивается удобный случай – «дело Нутки», по названию залива на западном побережье Северной Америки, где английские корабли в январе 1790 года подвергли досмотру испанские. Британская угроза вынуждает Испанию просить помощи у своей союзницы Франции. В мае 1790 года это обсуждается в Учредительном собрании, и министр Монморен требует субсидий на якобы близящуюся войну. Робеспьер выступает – вместе с другими депутатами «слева» – против одобрения этих субсидий и добивается открытия дебатов по вопросу отношений между народами и «права войны и мира». В трех своих выступлениях, 15, 18 и 24 мая 1790 года, Робеспьер, ссылаясь на право наций, призывает Собрание провозгласить, что «французская нация, довольная своей свободой, не желает вступать ни в какие войны, а желает жить со всеми нациями в братстве, продиктованном Природой»^{86}. По его мнению, дух завоевания разлагает народы, и следует сторониться любых министерских маневров, которые могли бы втянуть нацию в войну. Декларация о братстве необходима для вооружения «общественного мнения наций против правительств, стремящихся воспользоваться войной для подавления свободы людей»^{87}. В институциональном плане он выступает за полную передачу права объявлять войну и заключать мир законодательной власти, ибо исполнительная власть всегда склонна использовать войну для своего усиления и для угрозы свободе. В этих дебатах Вольней[21] обобщает позицию «левой стороны», предлагая декрет об универсальности рода человеческого и о взаимности естественного права людей. Следствие двух этих постулатов – отказ от всяких завоеваний, противных естественному праву наций. Но Собрание утверждает 22 мая проект декрета Мирабо, передающий «право мира и войны» королю и Собранию. Тем не менее отказ от захватов обозначен в статье 4, включенной в дальнейшем в Конституцию 1791 года: «Национальное собрание, провозглашая отказ французской нации от ведения любой войны с захватническими целями, заявляет, что никогда не применит свое оружие против свободы какого-либо народа».

Робеспьер не отказывается от больших дебатов об отношениях между народами и о войне. Он твердо выступает против всех требований исполнительной власти о военных приготовлениях, требуя дискуссии о «политических отношениях с иностранными государствами». Он снова пытается развернуть ее при обсуждении Фамильного пакта 25–26 августа 1790 года, но Мирабо опять добивается прекращения дискуссии. 5 марта 1791 года он еще раз высказывает сожаление, что Собрание еще не обсуждало ни «взаимные права и обязанности государств», ни «формальную юрисдикцию обществ в отношении человеческих индивидуумов», то есть «большой вопрос прав человека»^{88}.