Изложить позицию Робеспьера по вопросу колоний – отчасти невыполнимая задача, и тому есть целый ряд причин. Ее проблематичность объясняется количеством и разнообразием интерпретаций^{58}, обратно пропорциональным частоте политических высказываний при отсутствии воспоминаний и каких-либо заметок, которые можно было бы использовать для доказательства тех или иных утверждений или их опровержения. Можно выделить не более четырех отрезков времени, в которых Робеспьер высказывался в рамках публичных дебатов на тему колоний: май 1791 года – вопрос прав свободных цветных; сентябрь 1791-го – возвращение к вопросу прав свободных цветных; апрель 1793-го – вопрос соответствия рабства Конституции; ноябрь 1793-го – вопрос ответственности за то, что тогда называлось «утратой колоний». Я не выхожу за пределы этих следов в публичном дискурсе^{59}, считая такой позитивистский подход менее рискованным, чем экстраполяция, позволяющая делать предположения на основании умолчаний или рискованные сближения, ведущие к самым противоречивым интерпретациям. Это методологическое уточнение не означает релятивизации проблемы, оно облегчает критический взгляд на ее изложение посредством биографического подхода, то есть на основании трудов по истории Революции. Не претендуя на оригинальность, я полагаю, что робеспьеристика страдает предвзятостью исключительности (позитивной или негативной) и тенденцией изображать персонажа выразителем систем, сформированных за пределами его внутренне связанных публичных заявлений.

В данном случае термин «колониальный вопрос», который я старался рассматривать нейтрально, имеет разное, меняющееся в зависимости от контекста и авторов содержание: «черный вопрос», принципиально антиколониальная, антирабовладельческая позиция, или, наоборот, колониальная, империалистическая позиция, уподобление колониального вопроса национализму и т. д. Исторического персонажа «Робеспьер» можно было бы идентифицировать с какой-то из этих систем. Радикально отходя от такого подхода, подразумевающего «выразителя систем», я пытался восстановить его высказывания в том или ином контексте и, главное, сблизить их с другими выступлениями, что позволило бы выявить коллективную логику политического позиционирования. Так происходит возвращение к личности, воспринимаемой не в ее субъективной исключительности, а там, где проявляется ее историчность, – в законодательном органе, где формируются как убеждения, так и противоречия политической роли этого крупного тактика от политики.