2 день Заката, 299 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей, Ярмарочная площадь
Умбра сидит на бортике фонтана. Щурится, глядя на струи воды; на щеке остаются брызги. Правый рукав насквозь мокрый.
– Ну что, сказка или песня? – Подруга шелестит камешками, готовая раскинуть кодолы по первой просьбе. Шутки ради, конечно.
Все предсказания Эула сочиняет на ходу. Язык у неё подвешен так же хорошо, как у Карпа, а фантазии и того больше. Среди девочек «Бирюзовой лилии» она неприкасаемая из-за своего уродства. Но по правде – у неё красивые глаза. Умбра знает. Она любит смотреть в молочно-белые радужки. Любит осторожно касаться щеки названой сестры: старые шрамы не болят. Эула говорит, ей просто щекотно.
– Давай сказку. Про городской Совет и нутряков. Что будет дальше? После Латунки?
Подруга кривит рот.
– Не могла чего повеселее придумать? Ну ладно. Будет тебе сказка про белого ягнёнка, которого закололи к празднику Жнивья… Говорят, судью Гэлина нашли в его доме, между полуночью и первым набатом. В луже собственной крови. Без сердца. Думают, орудовал кто-то знающий. Хирург. Не просто грабитель, ведь из кабинета ничего не пропало, а приезжий врач. Тот самый. – Она понижает голос до шёпота.
Умбра ёжится. Неугомонные капли бегут по плечу. Хочется уйти в другое место, но эта площадь и фонтан принадлежат Эуле.
Другие места заняты. Во Внутреннем круге свои законы. Местные банды считают себя лучше внешников, чище, правильнее. Они другим не ровня, и всё потому что родились ближе к Рассветным башням и Уделу Боли. Пережиток прошлого.
– Вот как, значит. Тот самый, – повторяет Умбра.
Чужак, чьего имени никто из внешников не знает и все кличут просто – враг.
Тот, что закрыл Латунный квартал, отрезав сотню домов от остального города, как затронутый плесенью ломоть от пирога. По его совету подписали приказ, и теперь намалёванное белой краской слово «Карантин» украшает ворота. Под ним – навесной замок и крепкие цепи.
Если гниль затронула хлеб, рано или поздно сожрёт целиком. Умбре приходилось есть всякое: чёрствое, горелое, превратившееся в сухарь. Но гнилое – никогда, это через себя переступить. Корку можно срезать или отковырять ногтем, но если грибок добрался до мякиша…
Латунный квартал был южной коркой Клифа. Мост над каналом подняли: никто не попадёт внутрь и не выйдет. Не увидится с родными. Завод тоже закрыт. Ящики с провизией оставляют за воротами, но этого мало, на всех не хватает. Городской Совет уже похоронил латунников: зачем тратить то, что понадобится живым? Удобнее закрыть глаза и уши.
С той стороны иногда слышатся крики, но чаще – тишина. Дым вьётся, улетая к небу – чёрный, с седыми перьями, – пока костры не догорят. Заражённых жгут, ясно как день. Хорошо, если не заживо. От страха теряют рассудок, а миножья хворь, по слухам, отбирает остатки разума, превращая людей в бессловесных. Хуже зверья.
Доволен ли пришлый враг? Кто знает. Может, изобретёт новые меры, если не окажется за решёткой. Да и кто будет судить?..
– Спроси у них, – говорит Умбра, кивая на камешки, – поймают ли убийцу.
По улицам снуют отряды жандармов. Для кого-то они Пятнистые мундиры, но для многих, включая Братство, – просто гиены.
«Рыщут-рыщут, падаль ищут…»
Детский стишок был придуман задолго до них: Умбра не помнит, когда впервые его услышала, но строчки въелись, как чернила в двери комнат.
«…а найдут – тебе конец».
Эула качает головой.
– Дался он тебе! Давай лучше на Ската раскинем? Как раньше. – Слепой глаз подмигивает, но Умбра ловит подругу за руку.
– Не надо.
– Почему не пришла в новом платье? – Эула хмурится. – Когда, если не сегодня? Похвасталась бы… Или вы поссорились?
– Нет, – качает она головой. Не ссорились.
Скат будет ждать её у Девятого моста – как договорились, через два часа после полудня. У Ската свои дела во Внешнем круге, поэтому они разделились.
Ярмарка осеннего урожая в Клифе проходила скромно, не с таким размахом, как в Ядре или на континенте. Здесь не сеяли. На острове Ржавых Цепей была дурная земля, каменистая. Для полей не хватало места: только если осушить болота, но за это никто не брался. Камень и металл – вот на что делали ставку.
В начале осени приходили гружёные до отказа балкеры – и уходили, прощаясь с портом утробными гудками. Острова доминиона – бывшие имперские колонии – заботились друг о друге, налаживая торговлю, а теперь… Какая торговля, когда все боятся заразы? Не нужно обладать даром предсказания, чтобы видеть: гавань закроют и придётся туго. Истинные знают, хватит ли им запасов до зимы, если болезнь не остановится на Латунке.
Говорят, среди нутряков нет заболевших. С жителями Внешних кварталов сложнее, там невозможно вести учёт: слишком много бесприютных пиявок. Как считать, если не по домам?
Люди растеряны. Страх бродит по улицам, укутанный в саван: ищет, кого обнять и увести за собой. В честь праздника мосты опущены, но радости нет. Ни внутри, ни снаружи. Торговцы закрывают лавки, гиены вынюхивают, на площадях нет привычных постановок: даже лицедеи притихли. За внешним спокойствием Клифа прячется медленно растущий, подобно гнойному нарыву, хаос.
– Будет ещё повод, – говорит Умбра после недолгого молчания, глядя в просвет бокового переулка.
Площадь почти опустела: редкие прохожие спешат по делам, ускоряя шаг. Только на углу, у ратуши, царит оживление. Какой-то деятельный мон собирает подписи и призывает народ выступить за свои права – бороться с несправедливостью. Угнетённые поддакивают, жалуясь на высокие налоги и отсутствие лекарств. Пожили бы они снаружи… посмотрели, каково там.
Праздник Жнивья – один из немногих дней в году, когда мосты опущены – все двенадцать разом, а не по очереди, – и жители могут беспрепятственно ходить из одной части города в другую. Нутряки, понятное дело, наружу не стремятся, разве что лихие ребята в поиске новых впечатлений, а для внешников это редкий шанс. И оттого ценный.
Раньше братья получали неплохую добычу на ярмарках: им хватало на месяц, а то и два. Продажей и обменом ведал Скат: у него были связи среди угрей. Это единственное, чем он не делился. Не открывал подробности сделок, и Умбра понимала. Знала его лучше остальных. Чувствовала тем, что под кожей – глубже рёбер и волокон мышц. Поэтому обмен подарками вышел забавный. Зря говорят, будто парни не угадывают с размером. Он угадал. Точнее не придумать.
Умбра жалеет, что не может дотронуться до тёмно-зелёной ткани, тёплой на ощупь. Платье изумрудного оттенка – с кружевным воротником и блестящими пуговицами – осталось висеть в Крепости. В зелени бархата она казалась себе чужой – слишком красивой для беглой «лилии», рождённой в Медном квартале, слишком яркой для города, одетого в траур.
Она ничего не сказала ему тогда. Поблагодарила и дала серьгу в ответ – из чистой меди. На удачу.
65 день Рассвета, 296 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал
– Удача на твоей стороне, девочка.
Дядя вёл её по мощёным внутренним улицам, и Невена глазела по сторонам. Вот высокое крыльцо, на которое можно забраться и спрыгнуть с другой стороны; вот огоньки мигают над вывеской – что за волшебство? Дальше – площадь и фонтан: струи-струны поют на ветру. Внутри всё тоже пело, но тревожно.
Ей приходилось бежать, чтобы поспеть за широким дядиным шагом.
– Шевелись, девочка, я уже договорился. Митресс ждать не будет.
Он не звал её по имени. Только безликим словом «девочка». Она не звала его дядей. Только «да, мон» или «нет, мон». Правда, за «нет» можно было получить по губам. Лучше соглашаться и делать всё вовремя. Не показывать, какая она глупая, ленивая неумеха. «Вся в сестрицу».
Невена знала о матери мало: та была воровкой, попалась жандармам и не вышла из тюрьмы – умерла от чахотки. Видимо, по наследству дядя передал ей «титул» чахоточной. Просто так. За бледную кожу и выступающие под ней острые кости. Позвонки, рёбра, ключицы и вечно кровоточащие костяшки – от стирки в ледяной воде не спасало топлёное масло. Она всегда была курносой, с волосами цвета медной проволоки, ни на что не годной «девочкой».
Почти ни на что.
Они остановились у «Бирюзовой лилии». Невена крутила головой, замечая косой проулок за спиной. Юркнуть бы туда, как мышь, подумала она, когда на пороге показалась женщина: ещё не старая, лет сорока, с белёным лицом и ярко-красными губами. Её пепельные волосы были собраны в высокую причёску, а платье приспущено, открывая покатые плечи. Под носом сидела не то большая родинка, не то бородавка. Растянув рот в улыбке, хищной, как у пираньи, женщина, названная митресс, шагнула навстречу.
– Ну, кого привёл, Мэб? Дай-ка взглянуть…
Цепкие пальцы впились в подбородок. Невена дёрнула головой. Митресс рассмеялась.
– С норовом девочка!
– Она понятливая. Если объяснить как надо.
– А как надо? – Женщина цокнула языком. – Ты её голодом, что ли, морил? Худая как щепка.
– Берёшь или нет?
– Беру. Подавись своими холами. – Зазвенели монеты в кошельке. Невена смотрела на горстку денег и не верила. Это ей цена? Столько она стоит? И впрямь глупая.
Она сорвалась с места и… не успела свернуть в проулок. Дядька поймал за ухо – за медную серёжку, доставшуюся от матери, всё, что было у Невены своего. От резкой боли из горла вырвался крик.
– Далеко собралась?
Он встряхнул её, будто куклу. Мочка порвалась, и серьга с тихим звяком упала на камень. По дядькиным пальцам потекла кровь.
– Будешь ещё пытаться? Будешь?!
– Нет, мон!
Сжав тонкое запястье, он толкнул её через порог. Из-за слёз Невена не увидела ступенек и споткнулась. Митресс что-то говорила, но из-за шума в голове сложно было разобрать. Следом пришли другие голоса – женские, громкие, сочувствующие. Чьи-то руки коснулись спины, волос, кто-то протянул мокрую марлю – она тоже стала красной.
Медная серьга осталась лежать на булыжнике: Эула подобрала её позже. Так и познакомились. Ухо вскоре заросло, и названая сестра проколола его снова. А после – Невена сбежала.
Встретила Ската у моста.
И стала Умброй.
81 день Заката, 297 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей, Хребет
Под мостом было сыро и пахло плесенью. Канал в этом месте обмелел: остались только лужи с островками кирпичей; наброшенные поверх доски жаловались на судьбу, скрипели под подошвами.
Доски скрипучие – Невена невезучая.
Сбежать-то сбежала, а дальше что? Как в сказке: «Направо пойдёшь – беду найдёшь, налево свернёшь – себя потеряешь, а если прямо…»
Нога провалилась по щиколотку. Жижа хлынула в башмак – такая холодная, что до костей пробрало. Невена запрыгала на одной пятке, пытаясь вытряхнуть воду. Обшарила взглядом тесное пространство подмостовья. От чужих ночёвок осталось кое-какое тряпьё, кипа гнилых газет, промокшая и превратившаяся в клей: должно быть, ими кормили костёр, но затея изначально гиблая. Дым привлекал гиен, да и в сырости огонь не приживался.
Справившись с башмаком, она присела на корточки: внимание привлёк ящичек, относительно сухой, сделанный из лёгкой нержавеющей стали – даже странно, что такой редкий материал здесь оказался.
Если беглянка и научилась чему в «Лилии», так это обращаться со шпильками. Замок поддался с третьего раза, под крышкой обнаружился листок пожелтевшей бумаги, сложенной вчетверо.
«VIII мост после заката.
Всё, о чём договаривались – и плата твоя.
Верёвочное Братство держит слово.
Пароль – се аху.
С.»
Отступив назад, Невена обхватила себя за плечи. Зубы отбивали неровный ритм. Пока бежала, ей было горячо. Жадное дыхание и азарт согревали грудь, заставляя кровь стучать в висках, а сердце биться чаще, но теперь… Она замёрзнет, если не отыщет ночлег. Обвалившаяся лестница, ведущая под Девятый мост, – временный приют. Подручные митресс Чиэры – близнецы Фрадд и Фридд, служившие охранниками в «Бирюзовой лилии» – не найдут её здесь.
Через день или два про Одноухую забудут. Невелика была цена, заплаченная Мэбу, невелика и потеря. Невена не знала, о чём говорилось в записке, но почему бы не рискнуть? Судьбе она доверяла, хотя здравый смысл твердил: удача не улыбается дважды.
А с другой стороны… какой у беглянки выбор? Только глупая надежда. Доживёт до завтра – будет думать.
Сейчас над мостом темнело: ночи в Клифе были куда опаснее дней.
2 день Заката, 299 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей, Ярмарочная площадь
Умбра понимает: другого повода может не случиться. Но всё равно бережёт подарок. Не носит. Думает, что, если наденет, обязательно запачкает, порвёт, испортит – тогда оно перестанет быть таким красивым, волшебство разрушится.
Зато серьга поблёскивает в ухе Ската, напоминает ей: она свободна. Верёвочное братство, как и новое имя – её собственный выбор. Судьба.
Она всё время забывает тамерийское слово, которое знает Скат. Ка-сеф. Со-бытие. Существование вместе.
Шестеро братьев. Одна сестра.
И одна Крепость с её гулкими больничными коридорами. Веточка таволги на двери, сушёная огница под подушкой – оберег от призраков, что ходят по ночам: с ней не спят, как с Ёршиком, и на том спасибо.
Её семья там, но Эула – единственная, кто связывает её с Внутренним кругом. Единственная сестра, для которой она не Умбра, а Невена. До тех пор, пока мосты опущены, она будет приходить сюда и сидеть под холодными брызгами фонтана. Держаться корнями.
– Я тебе карту принесла, – говорит Эула. – Раз песню камней не хочешь слушать, на вот… Каллима передала.
Ещё одна бывшая «лилия». Не сбежавшая, а выкупившая себя у хозяйки. Каллима была полукровкой, наполовину та-мери. С тёмной кожей и ясно-серыми глазами. Красивая – кого не спроси, все одинаково ответят. Самая красивая из тех, кого знает Умбра. А ещё – умеющая видеть нити. По её словам, всё на свете сплетено друг с другом: вещи, люди и места… Там, где завязываются узлы, происходят события: хорошие или плохие, как повезёт. Пока белые люди, народ земли, верят в удачу, та-мери – люди моря – доверяют предназначению. Всё предначертано: узор нитей известен заранее тем, кто читает скрытые знаки. Тех же, кто идёт против судьбы – смеет разрубить узел или завязать лишний – ждёт наказание.
Кан-га, говорила Каллима. Проклятие. Дословно «послесмертие».
Тогда Умбра впервые задумалась, что вера кочевых племён не так далека от Истинной, как все думают. Быть может, призраки – как раз те, кто при жизни поспорил с судьбой, вот и бродят до сих пор, не могут обрести покой…
Она опускает взгляд на карту – широкую, размером с ладонь, гораздо больше игральной. На рубашке – цветочный узор, сплетение зелёных листьев и чёрных нитей. В напоминание: всё связано.
На картинке изображён Чумной. Человеческая фигура в лохмотьях – не то мужчина, не то женщина, лица не видно под слоем бинтов – бредёт по мощёной дороге, вытянув руки, словно желая кого-то обнять.
– Что она сказала? Каллима. – Умбра отводит взгляд от страшного предсказания и смотрит в белёсые глаза подруги.
– Чтобы ты не боялась. Она должна была предупредить. Расклад не стоит трактовать прямо, за ним всегда стоит несколько смыслов… – Эула морщит лоб, припоминая. – Сказала, что это не обязательно болезнь. Может означать помощь: тебе или от тебя… и очищение.
– «Через боль мы становимся лучше»? – Умбра цитирует Увраж Истины, главную святыню верующих, написанную – вернее, зарисованную – слепым Эдоаром три сотни лет назад. Оригинал книги находится в Риалме, имперской столице, а в Уделах Боли по всему доминиону хранятся копии.
Философия проста: без боли невозможно прозрение. Она и только она служит причиной перемен и движения к свету. «В боли мы рождаемся и в боли умираем. Она сопровождает нас на протяжении жизни, напоминая о том, что тело временно, а душа вечна. Смерть невозможно победить, но можно преодолеть…»
Бояться боли – как бояться доброй матери, которая желает тебе только лучшего. Так считают рассветные братья, монахи, проводящие службы в Уделах.
Красивые слова. Но всё не так. Умбра видела, что боль делает с людьми: в ней нет ничего возвышенного или возвышающего. Она превращает человека в безумца и опускает до состояния зверя. Когда тебе больно, ты легко причиняешь боль другим и пойдёшь на что угодно, лишь бы эту боль прекратить.
А не бояться – всё равно что не дышать. Страх не ведом дуракам и фанатикам. Такие тоже есть: отдельные секты и течения, для последователей которых причинение боли – себе или другим, самыми разными способами – превращается в ритуал. Умбру всякий раз передёргивает от одной только мысли…
Эула дотрагивается до руки; у неё всегда прохладные ладони.
– Зайди к ней. Ты знаешь, где искать.
Умбра кивает. Каллима держит лавку на Хребте, у самого тупика на краю улицы. Сама она ни словом не обмолвилась о покровителе, дав понять, что тема запретная, но девушки из «Лилии» болтали, что судья Гэлин приходил к полукровке. Быть может, женские чары взяли своё, а может, предсказания, но денег у Каллимы – чайки не клюют. Клиентов много, а ведь она не только карты раскладывает: ещё торгует амулетами, настойками, ворожит на крови и боль заговаривает, за что у верующих получила прозвище – Ересница. А на языке та-мери – «видящая нити». Те-ваку.
– Сейчас иди. Мы с камешками тебе не помощники.
Умбра расправляет подол старого платья. Опускает Чумного в карман и достаёт десять холов.
– Спасибо за сказку, мона Эулалия.
– Ты что? – Она выходит из роли слепой, отталкивая руку. – Если с друзей начну брать, кем стану?
– А если вернёшься без выручки? Кем тогда станешь?
– Дурой битой.
– То-то и оно. Желающих теперь немного, пришлых нет совсем.
– Думаешь, нас закроют? С голоду помрём. Народу не до праздника…
Они оглядываются на толпу протестующих. К ратуше уже спешат гиены. Сначала повяжут – разбираться будут потом.
– Думаю, пора уходить.
– Зима скоро. – Эула сжимает её пальцы на прощание. Две осинки на ветру.
– Выживем.
– Береги своих.
Умбра кивает.
– Девочкам привет.
Не всем, конечно. Дале, Мирке, Шанку – тем, кто относился к Невене по-доброму. Одноухая не забывает и не жалеет для них слов.
Гремит доска с кодолами. Эула сворачивает в проулок; Умбра оглядывается, провожая взглядом тёмные кудряшки. Улыбается вслед младшей осинке.
12 день Полуночи, 296 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал
Ей было тринадцать, Эуле – десять.
– Не спишь?
Как-то ночью она пришла, устроилась под боком и протянула карту. Невена с трудом разлепила глаза.
– Это что?
– Каллима дала. Говорит, мы с тобой связаны, как эти раку.
– Кто?
– Деревья. Для та-мери они священные.
Невена потёрла глаза. Вздохнула, поняв, что дело срочное и поспать ей не дадут. А жаль. Снилось что-то интересное, про маяк и зажжённые огни на берегу. Клиф там выглядел иначе: нарядный, светлый, как в сказке…
– Это же осины!
На картинке и впрямь были изображены два дерева со светлой корой и резными листочками, опавшими по осени. Над землёй – понурые стволы, зато ниже, в чёрной плодородной почве, их корни соединялись, превращаясь в руки. Древесные ладони сплетали пальцы и крепко держались друг за друга.
– Красиво, – прошептала Невена. – Она тебе подарила?
– Не насовсем, только тебе показать, – кудряшки Эулы щекотали шею, – надо вернуть. Колода должна быть целой.
– Иди тогда, возвращай.
– Можно я тут останусь? Завтра отдам.
– Можно.
– Ты не забудешь? – спросила тихо.
– Нет.
– Спокойной ночи.
– Угум, – прозвучало неразборчиво-сонное согласие. Невена поправила одеяло так, чтобы хватало обеим, и повернулась на бок. Спина к спине.
Две маленькие раку, единые в корнях и единые в сердце.
2 день Заката, 299 г. от ВП
Остров Ржавых Цепей, Хребет
Над распахнутой дверью поют колокольчики.
Умбра спешит войти: на улицах неспокойно. Всего несколько минут понадобилось, чтобы добраться до Хребта – верхней улицы, от которой артериями расходятся улочки поменьше, и за это время ей попалось два патруля, одна уличная шайка, дюжина надписей на стенах и один костёр, сложенный из ставен и дверей. На каждой изображён круг, перечёркнутый наискосок. Потёки белой краски ещё свежие: от встречи с огнём воняют так, что приходится закрывать лицо ладонью и ускорять шаг.
«Всем сохранять спокойствие и оставаться дома».
«Приказ городского Совета будет объявлен после шестого набата».
Жандармы не успевают расклеивать объявления. К ним присоединяются почтальоны и торговцы газетами. Суета течёт по улицам, подхватывает Умбру, как кораблик из ореховой скорлупы, и увлекает за собой.
– По какому праву? Что за художества?!
– Мон, сохраняйте спокойствие.
– Дверь мне кто закрасит? Где ваши хвалёные доктора?
– Вы обязаны соблюдать карантин до появления…. дальнейших… распоряжений! – Державшийся на расстоянии жандарм вынужден применить силу, защищаясь от атаки горожан. Что с ним происходит дальше, Умбра не видит; она переходит на бег, минуя квартал, помеченный кругами.
Пару раз её окликают – с порогов ли, из окон, – но она не оборачивается. Жалеет, что не отправилась сразу к мосту, на встречу со Скатом.
Дым растекается между домов, заползая в трещины и арки: дома в районе Хребта, старые, из красного кирпича, жмутся друг к другу: ни за что не угадаешь, в каком из тесных дворов поджидает тупик. Поворот, следом ещё один… В груди тоже разгорается костёр. Вот вам и праздник Жнивья – получайте.
На лицах жандармов – марлевые повязки, явно сделанные наспех. В руках – уже не дубинки, а ружья. Протестующих с площади разогнали, а что толку? Люди в панике – как крысы, а в гневе – разъярённые быки. Соберутся снова, на сей раз в другом месте. За решётку всех не бросишь, кто-то да останется, продолжит дело.
За спиной бьют невидимые барабаны. Голоса Клифа сливаются в протяжный гул, и Умбра отсекает их, словно ножом, закрывая дверь.
В лавке Каллимы царит сумрак. Пахнет смолой: сладковатый, древесный аромат пробирается в ноздри. Дым, идущий от палочек, ничуть не похож на тот, что снаружи – тяжёлый, горький, удушающий. Нет, здесь плещется пряный дурман, готовый утянуть за собой на границу реальности и сна. Это особое состояние Каллима называет мэй’мао-маху, «между грёзой и явью». В нём даже чужие – такие как Умбра, люди земли – могут видеть нити, если Узор им позволит.
– Киа ора, Каллима. – Она окликает хозяйку. Приветствие на языке та-мери звучит как пожелание жизни.
– Киа эне, Беглянка.
Та показывается из-за занавески, расшитой изумрудной нитью, жестом приглашая гостью войти. На губах застыло подобие улыбки, но в глазах, подведённых сурьмой, прячется недоброе. Не угроза, а тревога.
– Мне передали послание. – Умбра достаёт из кармана Чумного. – Я помню: колода должна быть целой.
Каллима хмурит брови и отмахивается.
– Уже нет. Я надеялась на твой визит, но не поэтому.
– А почему? Объясни, что мне делать, если не бояться. Если карта не про болезнь, про что тогда?
– Болезнь может коснуться тела, а может – души. С телом я могу помочь. – Она двигается по комнате стремительно, вскрывает ящики из тёмного дерева, вытряхивает предметы из бархатных мешочков. – Возьми. Это нюхательная соль с острова Белого Камня. – Каллима протягивает флакон с сыпучим содержимым, а следом ещё один, с вязкой жидкостью, похожей на дёготь. – Здесь настойка: выжигает заразу, выгоняет из тела всё злое. И оберег. Слово на нём крепкое: земля не призовёт того, кто носит.
Костяная подвеска на тонком шнурке по форме напоминает ноготь. В другое время Умбра спросила бы, чей он – поговорила с гадалкой по душам, – но резкость Каллимы, её порыв и спешка передаются гостье. Время не ждёт: она должна вернуться к Скату.
– Слышишь, что творится снаружи? Безумие какое-то. – Умбра не успевает понять, что именно оказывается у неё в руках. За окнами раздаётся шум: грохот, чей-то протяжный крик, – но из-за плотных штор ничего не видно.
– Люди всегда люди. Та-эрдан, они становятся слугами гнева в тёмный час. Мысли тоже заразны. Не бойся смерти, бойся идей.
– Тебе тоже страшно, те-ваку?
Каллима оборачивается, когда Умбра обращается к ней как к видящей.
– Да, Беглянка, страшно. Кинвар не успел. Я не успела. Теперь всё рухнет, посыпется.
– Погоди-ка… Кинвар? Судья Гэлин, ты про него?
– Уже слышала? – Хозяйка горько усмехается. – На каждом шагу об этом треплют.
Каллима замирает в круге света: зажжённые на столе свечи рассеивают полумрак, но углы съедают тени. Её кожа кажется не смуглой, а землисто-серой. Глаза будто ввалились, потеряли блеск, на лбу появились морщины, которых Умбра раньше не замечала. Перед ней не красавица, которой все завидовали, – только оболочка.
– Ты больна?
– Я нет. Он – был. Я бы сумела его спасти, Беглянка, понимаешь? Сумела! – Во взгляде гадалки мелькает что-то дикое. – Остальным не помочь, а ему могла. Но он не пришёл… и мне запретил. Его слово – приказ… для всех в этом городе. – Фразы падают, как сухой горох, и катятся по полу, исчезают за занавеской. Тень Каллимы пляшет на стене. Сама хозяйка не шевелится.
– Эула говорит, судью убили в собственном доме. За что?
– Не «за что». Для чего. В здоровом сердце истина. В чёрном сердце зреет яд. Что одному яд, другому – лекарство. Нити тянутся, узлы множатся. Острый нож наточен, скоро всё перережет. – Каллима смотрит мимо гостьи, а губы продолжают шевелиться. Взгляд пустой, стеклянный, хуже, чем у Эулы, вот что по-настоящему страшно.
– Ты не одна. – Умбра запинается, подбирая слова. – Не оставайся тут. Хочешь, пойдём со мной?
Она не решает за всех: Братство должно проголосовать, – но бросить давнюю подругу вот так, когда ей нужна помощь…
– Уходи, Беглянка. Тебе пора. – Очнувшись, Каллима отталкивает её от себя. – У тебя есть платок? На лицо повяжи. И никого не касайся по дороге. Иди!
– Что с тобой будет?
– Кан-га.
Дыхание перехватывает. От единственного слова, произнесённого как приговор, по коже идёт мороз. Проклятие, которым Каллима пугала двух осинок, – то, что настигает после смерти за попытку изменить судьбу.
– Лишний узел, – поясняет гадалка мёртвым голосом. – Я пыталась спасти его. Взяла силы взаймы – у хозяйки дома. Той, что жила здесь до меня. Время платить долг.
Умбра отступает назад.
Тень на стене расползается чернильным пятном, выпуклым, осязаемым. Клубящаяся тьма обнимает Каллиму сзади, ложась на плечи беззвёздной шалью.
Умбра смотрит как заворожённая, не в силах перешагнуть порог и выбежать вон. Да, снаружи страшно, но там люди, живые!..
А внутри – покойница. Улыбается ртом Каллимы, прежде чем зайтись не то смехом, не то кашлем. Выплёвывает зубы, и те разлетаются по полу, как недавно слова. Красивое лицо – самое прекрасное из тех, что видела Умбра, – превращается в посмертную маску. Кожа лопается, обнажая белую кость; ногти царапают шею, и кровь, повсюду кровь…
Свечи гаснут одна за другой. Дверь хлопает за плечом; визжат петли.
Умбра бежит, не разбирая дороги. Стены, стены, трубы, люки, заколоченные двери, знаки на стенах, круги и линии, белая краска… Клиф смеётся над ней, подбрасывая тупики. Бьёт набат. Какой по счёту?
Звон растекается над крышами. Дорога к Девятому мосту кажется бесконечной.
«Остальным не помочь…» – Кровь стучит в висках словами Каллимы.
И снова площадь: Умбра огибает её, бросая быстрый взгляд на фонтан. Отблески пламени колышутся на воде: белый фрегат в основании колонны плывёт по алому зареву.
Время растягивается. Воздух, наполненный дымом, густеет. Каждый шаг даётся сложнее, чем предыдущий, словно Умбра идёт – или плывёт, подобно хищной рыбе-тёзке – сквозь воду, захлёбываясь в криках толпы. Протестующих рабочих разгоняют дубинками, но их не становится меньше. У начала Кожевенной улицы возводят баррикады. С другой стороны, минуя заслон, летят склянки с зажигательной смесью.
Умбра ныряет направо, к мосту, оставляя за спиной фрегат, незыблемый и вечный. За это Эула его и полюбила, но, скорее, не сам фонтан, а легенду о мастере Манаре.
По слухам, зодчий, построивший в Ласере – просвещённой столице доминиона – Лестничные храмы и знаменитые дворцовые сады, посетил Клиф на закате лет и был огорчён его безыскусностью: серые лабиринты улиц, разновеликие дома и суровый лик Удела не оставляли места для красоты. Клиф был создан таким: чудовище, лишённое света и грации, вырубленное в скалах и связанное цепями. Что хорошего могло вырасти на его спине?..
И всё-таки Манар распорядился возвести Рассветные башни, а перед их фасадами – фонтаны на площадях Внутреннего города. Скульптуру для одного из них он изготовил лично, используя только светлый камень и вложив особый смысл в своё творение. Хотел приблизить город к Ласере, яркой, многолюдной, празднично-живой – раю среди Окраинных городов…
Верхушка фрегата так и не была завершена. Грот-мачта и парус остались невидимы – всё равно что призрачное эхо из былых времён. Мастер Манар умер здесь, так и не вернувшись домой. Упал с приставной лестницы, сломал позвоночник. Говорят, он прожил ещё несколько часов, глядя, как тонет день в чаше фонтана, а его дети и внуки прокляли Клиф. Разрубленная нить, как сказала бы Каллима. Весь город держится на клочках и обрывках. Узлы ненадёжны: потянешь – развяжутся.
Умбра чудом уворачивается, избегая прикосновений. Натыкается на женщину с грудным ребёнком – кажется, та плачет. Но чем ей помочь?..
Краем мысли она успевает понять: пожалеет. Но всё равно протягивает флакон с лечебной солью. И кому? Незнакомке на улице.
– Возьмите. Спрячьтесь в доме, его спрячьте!
Женщина смотрит растерянно – пустым рыбьим взглядом, – но пальцы сжимаются.
Умбра вовремя отдёргивает свои. Младенец заходится криком.
Больше она ничего не сделает, каждый сам за себя. Ей нужно домой. Лишь бы Ската не потерять в суматохе… Впереди показывается арка Девятого моста, и Умбра бежит со всех ног, не замечая людей, грубых окриков, скрежета цепей и щелчка затвора.
Она бежит и понимает, что опоздала: мост разведён. Ворота закрыты.
Но остановиться Умбра не может. На миг ей кажется, что лицо Ската мелькает среди толпы по ту сторону канала. Упрямая сила в груди – то ли гнев, то ли надежда – толкает вперёд. Ещё немного, быстрее! А потом – раздаётся выстрел.