Сначала в себя приходит Роджер. В первый пугающий миг он не знает, кто он. С его телом что-то не так. Но этот миг проходит, и теперь он не знает, где он. Он обнимает какую-то женщину, слишком высокую и тощую для Эрин, которая всегда так уютно-компактно к нему пристраивается. Он осознает, что свет исходит со всех сторон, потому что он находится в машине, за окнами плавно сменяются пейзажи, а женщина у него под боком – рыжеволосая. Доджер.
Стоп. Он моргает. Затем слегка придушенным голосом спрашивает:
– Почему я вижу цвета?
– Видишь цвета? Хорошие новости. – Но по интонации Эрин не скажешь, что новости хорошие. Ее голос звучит мрачно, будто, пока она вела машину, объявили конец света. – Сколько цветов ты видишь прямо сейчас – из тех, что не видишь обычно?
– Красный… Э-э-э… Фиолетовый, розовый… – Роджер вертит головой во все стороны. – Много. Все? Много. – По краям все немного блеклое, будто то, что позволяет ему видеть цвета, еще не до конца стало частью его восприятия. – Что происходит?
– Вы начинаете восстанавливать связь – вот что происходит. Попробуй отодвинуть от себя Доджер. Не обязательно выбрасывать ее из машины, просто не касайтесь друг друга.
– Что?
– Она держится за тебя. Попробуй отодвинуться. – Эрин смотрит на него через зеркало заднего вида с мрачным весельем. – У тебя хорошо получается расставаться с девушками. Сделай это еще раз.
Роджер некоторое время смотрит на нее – он думал, что любит эту женщину, и думал, что она любит его. Затем с превеликой осторожностью поворачивается к сестре, которую не видел столько лет, и пытается оторвать ее руку от своей. Это непросто. У Доджер невероятно сильная хватка для человека, ни дня в жизни не занимавшегося физическим трудом, а ему не хотелось бы ее разбудить; он не может подергать ее или потрясти, потому что тогда она придет в себя и откроет глаза. А он к этому не готов. Когда он бежал из своего горящего дома к Доджер, все происходило слишком быстро, чтобы он мог остановиться и задуматься, что делает. Сейчас он здесь, и она здесь, и он совершенно не знает, как начать разговор. Если она проснется, ему придется это выяснять. Неловкость между ними пройдет – на крайний случай, Эрин все еще ведет машину так, будто в любой момент ожидает нападения, а где-то между тем, как она достала мумифицированную руку Смиты и подожгла дом, он перестал в ней сомневаться, – но прямо сейчас неловкость еще главенствует.
Наконец, он освобождается от хватки Доджер. Мир перестает быть цветным. Но не сразу, не так, как будто щелкнули выключателем или удалили фильтр. Цвета просто… выцветают, будто кто-то регулирует насыщенность реальности.
– Красный исчез, – говорит он, борясь с желанием взять Доджер за руку, чтобы увидеть, вернется ли цветное зрение. Все теперь кажется серым, лишенным смысла и жизненной силы. Он провел без красок бóльшую часть жизни, но сейчас чувствует, что не может прожить без них ни единого мгновения.
– Это потому, что вы еще не полностью проявились. Когда это произойдет, тебе, скорее всего, не нужно будет к ней прикасаться, чтобы видеть так, как она, – и наоборот. У нее появится восприятие глубины, у тебя – восприятие цвета, вы оба попадете в Страну чудес. – В голосе Эрин слышится горечь.
– Эрин? Что не так?
Она холодно смеется.
– Все. Она снова с тобой, так ведь? Будь за это благодарен. Мою половину не вернуть, и когда он ушел, все, что он мне дал, он забрал с собой.
– Что…
– Я живое воплощение Порядка, Роджер. Я вижу хаос всюду, куда ни посмотрю. И то не на месте, и это не там, где нужно, – это все, что я могу видеть. Я живу в мире, который никогда не будет гармоничным, потому что единственный, кто мог бы его для меня упорядочить, ушел навсегда. – Пальцы Эрин, лежащие на руле, выбивают жесткое стаккато. – Разбуди ее. Нам нужно обсудить, что делать дальше, и ей тоже.
– Зачем…
– Просто сделай, что я говорю. У нас мало времени.
Он мог бы поспорить. Мог бы попытаться заставить ее объяснить. Но ей пришлось бы объяснять все снова, когда Доджер проснется, и, кроме того, он не хочет говорить с ней без сестры в качестве буфера. Какая-то его часть все еще смотрит на Эрин как на женщину, которую он любил последние семь лет. Никакие попытки убедить себя самого, что все это никогда не было правдой, не помогают быстрее адаптироваться к реальности. Вероятно, когда все закончится, он ее возненавидит. Он хотел бы, чтобы эта мысль не приносила ему такого облегчения.
Он поворачивается к Доджер, кладет руку ей на плечо (красный тут же возвращается, красный; не удержавшись, он украдкой бросает взгляд на Эрин и впервые за долгие годы видит золотистый с рыжиной оттенок ее волос и желает, чтобы они не казались ему такими прекрасными) и ласково ее тормошит.
– Эй, – говорит он. – Додж, вставай. Ты уже достаточно поспала.
Она невнятно что-то бормочет и шлепает его по руке.
Роджер улыбается. Они оба так изменились за семь лет. Он знает, что должно пройти какое-то время, прежде чем он почувствует, что знает ее. Но, по крайней мере, это осталось неизменным. В тех редких случаях, когда она замедляется достаточно, чтобы ее мог настичь сон, она ненавидит просыпаться. Он тормошит ее снова.
– Вставай, – говорит он. – Моей ужасной бывшей девушке нужно рассказать нам, как мы должны проявить изначальную силу реальности, прежде чем мудаки-алхимики сожгут нас на хрен.
Казалось бы, в этой фразе нет особого смысла. Но смысл есть, и он этим гордится.
Доджер открывает глаза.
– Что? – уныло говорит она.
– Вот ты где! – Он не должен улыбаться. Не та ситуация. Но он не может сдержать улыбку, потому что она проснулась, она здесь, и они снова говорят. Они снова вместе. Теперь они смогут во всем разобраться. – Эрин, она проснулась.
– Просто супер, – говорит Эрин. Она смотрит в зеркало заднего вида, изучая кукушек на заднем сиденье. Доджер сонная и сбитая с толку; Роджер улыбается, как будто весь его мир только что не перевернулся с ног на голову. Она подозревает, что это признак шока. Он еще не осознал новую реальность.
– Доджер, куда нам ехать?
– Что?
– Мы на невероятной дороге, и это у тебя голова набита числами, а вместо сердца – компас. Так куда нам ехать? Укажи направление, и я поеду, куда скажешь.
Роджер выпрямляется, неожиданно вспомнив далекую туманную ночь. Секунду назад он ничего этого не помнил, а теперь помнит, и его сознание заполняется яркими образами.
– Ты назвала меня Галкой Джеком.
– Выходит, ты вспомнил. Не знаю, хорошо это или плохо, в любом случае нам с этим жить. Я назвала тебя Галчонком, потому что это то, что ты собой представляешь, а Галкой Джеком – потому что это кто ты есть или кем станешь. Она, – Эрин кивает в сторону Доджер, – Девочка-ворона, но с твоей помощью может превратиться в Грача. Если Паж застывших вод еще не на пути сюда, то скоро будет.
– При чем тут эти образы из страны Под-и-Над? – спрашивает Доджер. – Нам не шесть лет. Не нужно превращать все в детскую книжку.
– Ох, ну, видишь ли, история про страну Под-и-Над – вовсе не история о детях. Все в ней – сплошные символы, и вы оба выписаны ими вплоть до самых костей. Кстати, ваши кости Паж была бы крайне рада заполучить. Она, не мешкая, засунет их в себя, и тогда уничтожить ее будет еще труднее. – Эрин съезжает на обочину, включает аварийку и поворачивается к ним. – Детки, вы не хотите быть на виду, когда она доберется сюда. Она не играет по правилам.
Доджер с сомнением смотрит на нее, протирая глаза, как будто это как-то может помочь прогнать сон. Затем вдруг замирает, с недоумением глядя на ладони. Она сперва медленно подносит их к лицу, затем отодвигает.
– Вау.
– Восприятие глубины – прошу любить и жаловать, – говорит Эрин. – Асфодель Бейкер была величайшим алхимиком своего времени.
Доджер опускает руки.
– Что, – говорит она. Это не вопрос: в слове нет ни ударения, ни интонации – оно просто падает в этот мир.
– Она творила чудеса. Она придумала, как с помощью электричества и современных методов ускорить производство золота и алкагеста – она даже улучшила формулу эликсира жизни. Она считала, что алхимия поможет создать рай на земле, мир, в котором никому не нужно будет работать, стареть или умирать. Все в жизни сводилось бы к выбору, а не к предопределению. Значительная часть ее работ была посвящена анимизму – она считала, что это жизненно важная часть искусства алхимии, которую слишком долго игнорировали. Она считала существование естественных воплощений сил – Зимы и Весны, Солнца и Луны, всех этих знаменитых засранцев – доказательством того, что алхимик может воплотить любую силу, если будет достаточно сильно этого хотеть.
– Естественные воплощения сил? – спрашивает Роджер.
– Что, – снова говорит Доджер, снова ровно, снова без намека на вопрос: она протестует против ложного и несправедливого, и ее глаза беспощадно мечут в Эрин молнии.
Эрин вздыхает.
– У нас нет на это времени. Мне нужны указания.
– Я не дам никаких указаний, пока ты не начнешь выражаться осмысленно, – фыркает Доджер.
– Роджер, скажи ей, пусть даст мне указания. – Эрин переключает внимание на него. – У нас нет времени на детские истерики.
– Звучит так, будто истерика сейчас начнется у тебя, – отвечает Роджер, скрещивая руки. – Продолжай.
Эрин снова вздыхает, на этот раз обреченно.
– Бейкер какое-то время пыталась привить другим американским алхимикам свой образ мышления. Она хотела, чтобы они перестали воевать друг с другом и держать в секрете свои открытия; она считала, что, если алхимики будут работать сообща, они смогут добиться гораздо большего и открыть больше тайн устройства вселенной. Они увидели в этом попытку захватить власть, так как она единственная – в то время – подчинила электричество своим прихотям. Они были сексистами и консерваторами, поэтому объединились против нее. Они начали переманивать или убивать ее учеников, чтобы не дать ее образу мышления завоевать слишком большое доверие у масс. В конце концов, отчаявшись, она стала шифровать свои учения в литературе, пряча их у всех на виду.
– Так книги про страну Под-и-Над – это тайные учебники по алхимии? – спрашивает Доджер.
Эрин кивает.
– Они должны были показать просвещенному разуму путь к расширению границ понимания и возможностей. Книги про страну Оз из той же серии. Баум пытался переиграть Бейкер собственной алхимической страной чудес. И он преуспел – его читательская аудитория намного шире, – но и проиграл.
Доджер пару секунд смотрит на Эрин, а потом тянется к двери.
– Ладно, все, – говорит она. – Я пошла. Прошу меня извинить, но мне нужно объяснить страховым агентам, каким образом мой дом самопроизвольно загорелся и почему это не поджог.
– Джеймс Рид был последним творением Бейкер и ее единственным выжившим учеником. Джеймс Рид – в алхимическом смысле – ваш отец. Он использовал собственную кровь, кости Асфодель и тело живой женщины и создал вас, чтобы вы стали его инструментами в грядущем мире.
Рука Доджер останавливается на полпути.
– Рид убил свою создательницу, но не раньше, чем она закончила свой шедевр. Все алхимические правила, все испытания ученика, процесс очищения и воссоздания вселенной в нужном вам виде – все это сохранилось в ее книгах. И в ее заметках, разумеется. Все, что она не успела зашифровать. Рид взял заметки своей наставницы и продолжил с того места, где она остановилась. Но если Бейкер мечтала о мире для всех – о рае, о волшебной стране Под-и-Над, где не было бы старости, болезней и смерти, – Рид мечтал о власти. О контроле. Вот почему он так долго и упорно работает над тем, чтобы воплотить Доктрину. Это настолько большая идея, настолько большая часть вселенной, что она никак не хотела мирно даваться ему в руки. Она вообще не хотела воплощаться. Ему понадобилась помощь. Он заручился поддержкой других алхимиков: одних убедил лестью, других – силой. Они работали для него над воплощениями менее масштабных идей и давали ему все больше и больше власти над этим миром. Он убивал, крал, обманывал. Вы не первые воплощения. Он уже отправлял Галчат и Девочек-ворон на эту дорогу, позволял им дойти почти так же далеко, как вам, а затем по той или иной причине убивал их. Все они были несовершенны. Вы тоже несовершенны. Вы связались друг с другом слишком рано и развивались не вполне по намеченному им плану. Он хочет, чтобы вы умерли. Он сказал это ясно и недвусмысленно: ваши преемники уже готовы надеть железные башмаки и разноцветные ленты и мечтают, чтобы вы поскорее свалили на хрен из Под-и-Над. Не знаю, как вам еще все это объяснить. Уйдете – умрете. Останетесь со мной, будете слушаться – может быть, останетесь живы. Или нет. Не думаю, что удача когда-нибудь нам улыбнется. Но со мной у вас, по крайней мере, есть шанс.
– Как конкретно все это связано с Под-и-Над? – спрашивает Роджер.
Эрин стонет.
– О господи, лучше бы я нашла способ втолковать тебе это дерьмо лет пять назад. Смотри: когда Бейкер создала страну Под-и-Над, она разделила ее на четыре части, представляющие четыре этапа становления алхимика: послушник, ученик, подмастерье и магистр. Гиацинт, Таволга, Астра и Крокус. Точнее – Вода, Земля, Огонь и Воздух. Они соответствуют четырем гуморам, которые управляют телом, и четырем темпераментам, которые определяют все, что мы делаем. Некоторое время вся эта чертова страна соответствовала ее карте, потому что Асфодель была достаточно могущественна. Она воплотила часть Доктрины в себе, просто потому что была с ней сонастроена, и поэтому могла задать ориентиры и границы. Атаковавшие ее соперники первым делом постарались ослабить это воплощение. Они не смогли уничтожить его полностью – слишком много детей, читающих книги Асфодель, верили ее историям, – но смогли разрушить некоторые из фундаментальных законов, которые она пыталась привнести в этот мир. Именно тогда возник Баум. Это его выдуманные страны изменили ориентиры. Перевернули их, переплавили в алхимическом потоке и сдвинули к сонастроенности со страной Оз. С тех пор привязки к якорям меняются неконтролируемо.
– Что это значит?
– Это значит, что мы не знаем, где сейчас находимся: то ли на территории магистра – Огня и Холерика, то ли на территории послушника – Воды и Флегматика. А в этом чертовом мире это огромная разница, особенно если мы собираемся победить столетнего алхимика в его собственной игре!
Щеки у Эрин раскраснелись, глаза неестественно блестят. Роджер и Доджер смотрят на нее с одинаковым ужасом. Наконец Доджер спрашивает:
– Почему мы должны тебе верить?
– Разве не ты сама говорила, что разговаривала с собой из прошлого? Вы должны мне верить, потому что если я вру, значит, вы сходите с ума. А тебя это действительно беспокоит, не правда ли? Девочка из мира чисел, которая никогда не могла понять, как устроены люди, и слышит в голове голос брата, когда напугана или одинока. Ты уверена, что он существует? Может, ты его просто придумала?
Впервые Доджер выглядит встревоженной.
– Конечно, он существует. Вот он, тут.
– Так и я тоже, но ты, кажется, страшно жаждешь отвергнуть все, что я говорю, даже если это ответы на вопросы, которые ты задавала себе всю жизнь, – говорит Эрин. – Бейкер была алхимиком. Рид следует ее учению, извратив его суть. Вы – продукт желания алхимика управлять реальностью, и я, конечно, понимаю, что вывалила на вас все и сразу, но вам нужно просто подумать обо всем, что я говорю, и вы поймете, что это абсолютная правда. Это единственное уравнение, которое объясняет всю вашу жизнь. Если вы не хотите принять этот факт, вряд ли я смогу что-нибудь для вас сделать.
Доджер глядит в глаза Эрин. Эрин смело смотрит в ответ. Доджер первая отводит взгляд.
– Если мы собираемся с ними сражаться – а мы собираемся с ними сражаться: у нас просто нет выбора, разве что вы двое повернетесь кверху брюхом, задрав лапки, и умрете такой смертью, какой я не пожелаю и собаке, – первым делом нам нужно понять, в Гиацинте мы или в Крокусе. У нас нет времени добраться в одну из стабильных стран, а о Невозможном городе не может быть и речи.
– Почему? – спрашивает Роджер.
О, взгляд, которым его одаривает Эрин, знаком ему с самого детства – так смотрят взрослые, привыкшие иметь дело с умным ребенком и разочарованные очередной вспышкой детского невежества, как будто слово «вундеркинд» должно было каким-то образом сопровождаться загрузкой энциклопедии прямо в его мозг. От этих призраков былого стыда щеки у него вспыхивают.
– Невозможный город – это территория Рида: он ни разу не был внутри, но у него под контролем стены, – отвечает Эрин, медленно и осторожно выговаривая слова. – Мы еще не готовы его штурмовать. Может быть, никогда не будем готовы. Они говорят, что, если вас не остановить, вы проявитесь, и я тоже на это ставлю, но это не значит, что я знаю, что это значит. Никто не знает. Может быть, вас просто станет слишком трудно убить, но вы не будете достаточно сильны, чтобы остановить величайшего алхимика своего времени. Может быть, вы станете новыми Кукушками, живущими в изгнании, пока Король кубков не ослабнет настолько, что вы сможете его свергнуть. Есть только один способ это выяснить, так что я буду ужасно благодарна, если вы перестанете валять дурака и возьметесь за дело.
– Но что нам делать? – спрашивает Роджер. Ему совершенно ясно, что Доджер не сможет сразу справиться со всей этой информацией. Это все слова, сваленные в кучу, а ей требуется четкое уравнение, которое она сможет закончить. Так что нужно брать ситуацию в свои руки.
Эрин качает головой.
– Нам нужно спрятаться. Нужно понять, куда ехать. Нам нужно туда добраться. Вам нужно проявиться и сделать это как можно скорее.
– Ты повторяешь одно и то же, но не говоришь, что это значит. Чего конкретно ты от нас хочешь?
– Мне кажется, ближе всего к проявлению вы были во время землетрясения. О господи, землетрясение. – Эрин обращает к Роджеру мечтательный взгляд, будто вспоминает о вкусном тортике или шикарном сексе. – Я знала, что оно произойдет, потому что это уже случалось раньше. Вокруг этого момента было так много зарубцевавшихся шрамов, что воздух стал густым, словно патока. Если бы вы не остановились, если бы ты продолжил говорить ей, что делать, а она продолжила бы отвечать числами… вы бы проявились прямо тогда и там. Я до сих пор не знаю, почему вы ни разу этого не сделали.
– Ты можешь чувствовать изменения временной линии? – встревает в разговор Доджер, причем в буквальном смысле: она отталкивает Роджера в сторону и придвигается ближе к Эрин. – Как? Почему? Я не могу их чувствовать.
Роджер ничего не говорит. Он слишком занят разглядыванием мира вокруг себя: как только она к нему прикоснулась, яркость красок усилилась в десять раз. Столько слов обретает смысл, когда все вокруг выглядит вот так. Цвет в чем-то сродни магии. Он надеется, что люди, имеющие способность видеть цвета, понимают это, а не просто воспринимают как должное.
– О, конечно, нет. Ты их вызываешь. – Эрин пристально смотрит на Доджер. – Каждое изменение временной линии происходило потому, что твой брат говорил тебе сделать так, чтобы старый мир исчез. Ты – термоядерное устройство на двух ногах. Наводнение, смывающее людей в страну Под-и-Над. А он – твой спусковой механизм. Ты не можешь сделать большую часть того, на что способна, без кнопки «Пуск».
Доджер ошеломленно моргает.
– Звучит немного по-сексистски.
– Рид не выбирал, кому достанется какая половина Доктрины, – вы сами это сделали в процессе инкубации. Не спрашивайте меня, как зародыши могут что-то выбирать. Вы были маленькими научными проектами с одинаковым набором генов и разницей в одну хромосому, и вы решали, как эти гены проявятся. Первенец будет владеть языком, тот, кто рождается вторым, – математикой. Второму также достаются все рецессивные гены, потому что дети, владеющие математикой, – расходный материал: всю свою жизнь они будут мишенями. Пока дыхание не покинет тело носителя математики, носитель языка может приказать ему вернуть линию времени в точку, предшествующую той, где все пошло к чертям. Из всех пар, которые мне известны, соотношение, кому что досталось – язык или математика, – примерно пятьдесят на пятьдесят.
Эрин не довелось встречать другие воплощения Доктрины: когда им было позволено покинуть лабораторию, их отдали на попечение другим кураторам. В некотором абстрактном смысле Эрин весьма благодарна этому обстоятельству. Единственный раз за всю свою жизнь она вытянула хорошую карту. Ей досталась пара, у которой есть шанс выжить.
– Кажется, я видел этот мультик, – говорит Роджер. – Хреновый из меня Аладдин.
– О, тебе досталась своя доля отличных фокусов. Когда вы полностью проявитесь, никто не сможет тебе противиться. Ты будешь получать все, что попросишь. Ты сможешь править миром, если захочешь. Отчасти поэтому было так важно, чтобы я осталась с тобой, направила тебя к академической карьере, позволила тебе воплотить любовь к мертвым языкам и не стать засранцем. Я перешла на другую сторону не для того, чтобы сменить старого ублюдка на нового.
Теперь оба смотрят на нее с открытыми ртами.
– Знаю, это чересчур.
– Думаешь? – язвит Доджер.
– Знаю, это тяжело принять.
Роджер фыркает.
– Но у нас нет времени. Нам нужно спрятаться, нужно понять, каков наш следующий шаг, а вам двоим надо решить, вы уже поверите мне или все-таки умрете. Одно из двух, третьего варианта у вас нет.
Роджер и Доджер обмениваются взглядами. Им все еще неспокойно рядом – между ними витают призраки семи прошедших лет и ощущение, что земля дрожит под ногами. Доджер наконец осознает, что касается Роджера, и, вскрикнув, убирает руку и отсаживается подальше, на свою половину сиденья. Не все раны заживают мгновенно. Некоторые не заживают совсем. Эрин надеется, что эта рана не из таких. Иначе они все обречены. Она отворачивается, включает передачу и выезжает с обочины на дорогу.
– Куда мне ехать?
– Хм… – говорит Доджер. – Налево?
– Роджер, активируй ее.
Вот оно: настоящий тест – насколько они были внимательны, насколько они готовы последовать за ней под подводное течение в Под-и-Над. Она не Нив, не дочь моря, но лучшего проводника им не найти, а они даже не догадываются, как много она поставила на то, что сейчас произойдет.
– Даже не думай, – говорит Доджер.
– Прости, – говорит Роджер. Он извиняется совершенно искренне, и от этого становится только хуже, особенно когда он продолжает: – Доджер, скажи нам, куда ехать.
Воздух в машине становится плотнее и электризуется. Это что-то похожее на заряд, который они создали в пространстве между собой, когда вызвали землетрясение, но неуловимо иное: более яркое, чистое, осознанное. Доджер садится прямо, на счет десять ее глаза расширяются и стекленеют. Роджер даже не уверен, что она дышит. Кажется, что она где-то в другом месте, там, где ей лучше.
Когда она, моргая, возвращается в настоящее, ему почти ее жаль. Затем она бросает в его сторону ядовито-безумный взгляд, и его накрывает странная смесь вины и жалости к себе. Он не знал, что это сработает. Он не был уверен. Разве можно на него обижаться, если он не был уверен?
– Додж… – начинает он.
Она перебивает его:
– Сейчас на следующий съезд, а в конце съезда налево. Нам нужно покинуть машину.
Эрин улыбается сама себе и жмет на газ.
Они оставляют машину на перехватывающей парковке во Фримонте и засовывают купюры в автомат, пока он не выдает парковочный талон на двадцать четыре часа. Доджер выхватывает его из рук Эрин, ныряет в лабиринт припаркованных машин и через пару минут выныривает с другим талоном. Этот действителен только восемь часов. Она приклеивает его к лобовому стеклу, бросает взгляд на Эрин и поясняет:
– Теперь любой, кто посмотрит на эту машину, подумает, что она тут уже больше половины суток. Она не могла нас сюда привезти.
Теперь она уже не просто описывает физические понятия, хотя сама этого не сознает, – она в шоке. Они оба в шоке. Такие вещи следует преподносить постепенно, понемногу, по чуть-чуть погружая подопытных в их новую реальность. Вместо этого Эрин бросила их на самую глубину, рассчитывая, что они поймут, как плавать. И они плывут. Доджер абсолютно права насчет талона и машины. У Ли или кого-нибудь вроде нее есть способы проследить их до этой парковки даже после того, как они покинут автомобиль. Рука славы затухла еще где-то на автостраде, сделав их видимыми и для обычного зрения, и для метафизического наблюдения. Их найдут. Но, когда Ли явится сюда, она обнаружит, что след остыл еще шестнадцать часов назад, потому что все это время было куда-то перенесено. Все это время было передвинуто.
Доджер сама не знает, что делает. Но это не повод этого не делать. Начав двигаться, дети невероятной дороги действуют инстинктивно, и инстинкты редко их подводят.
– Отлично, – говорит Эрин. – Идем. Нам нужно понять, где мы, а потом понять, куда двигаться дальше.
Это Фримонт, Калифорния, в области залива Сан-Франциско – все они прекрасно это знают, и все понимают, что это не имеет значения. На самом деле они в стране Под-и-Над, а в стране Под-и-Над иногда самое трудное – найти дорогу домой.
Женщина была невозможно прекрасна. Она выглядела как субботнее солнце, как шоколадный торт, как вечер без домашних заданий. Ее улыбка была как мамина похвала – вся сладкая и ласковая, и Циб уставилась на нее во все глаза, желая лишь одного – поскорее броситься в эти незнакомые приветливые объятия.
«Если ты ей поверишь, то уже никогда не вернешься домой», – прошептал голос в глубине ее сознания, голос, так похожий на голос Девочки-вороны, что Циб едва не оглянулась через плечо, чтобы проверить, не идет ли кто-нибудь за ней следом. Это было глупо. Девочка-ворона была с Эйвери, искала замóк, подходящий к их костяному ключу. Эйвери нельзя было оставлять одного. Он такой ранимый.
Циб никогда не дозволялось быть ранимой. С самого рождения ей втолковывали, что нужно быть жесткой, дерзкой, самой подниматься, отряхиваться и бежать дальше. Порой она задумывалась, каково это – когда тебе можно упасть и остаться лежать.
– Здравствуй, девочка, – сказала невероятная женщина. – Как тебя зовут?
– Циб, – сказала Циб.
– Меня зовут Королевой мечей. Мне бы очень хотелось с тобой подружиться.