Война лишь по молодой настырности бегает вместе с солдатиками в атаки и носится с десантом на броне. Ей ещё за детское счастье понажимать кнопочки всяческих реактивных систем, полосуя небо огненными колесницами. Правда, при этом ни разу не запомнила, в какой очередности вылетают из сорока стволов трёхметровые красавцы. Пятый – тринадцатый – первый – сороковой? Конструктор в тетрис играл при разработке, или как карта ляжет, и на кого Бог пошлёт?

Незадача у молоденьких войн-красавиц другая – долго красоваться перед воздыхателями не получается. Стареют быстро. Если не успела закончить флирт по зелёной травке да под красным солнышком, то первая же осенняя слякоть и заморозки превращают их в истрёпанных, циничных старух. И как итог – никого рядом из бывших ухажёров. Первыми предают, как надоевших любовниц, ушлые политики, чаще всего и вовлекающие их в свои игры. И вот цветы-конфеты дарят уже не ей, а носят под телекамерами на кладбища погибшим героям. Ничего личного, только политический бизнес: необходимо зарабатывать очки для будущих выборов.

Вкупе с депутатами стонет артистический мир, у которого истончается список бесконечных вечеринок с их возможностями пристроить очередной свечной заводик к уже имеющимся дворцам и яхтам.

Из мужиков рядом остаются только люди в погонах. Но здесь другая беда: более лютой ненависти, чем от военных, во́йны по отношению к себе не встречали. Вроде в одном окопе под бомбёжками сидят, одной кровавой юшкой умываются, а родства душ нет. Нынче именно военные кличку ей дали – Хохлица. Ни единой ласковой буковки…

* * *

– Ленушок, Ленушок, на всё Божья воля… Ветер, отдай! – Москвич повис на руке ефрейтора, выхватившего у него телефон. – Что ты делаешь? Стой! Нельзя! Нееет!

Морпех оказался добрым: чтобы не вколачивать штырь меж глаз светящейся на экране брюнетке, перевернул бирюзовый смартфон и двумя ударами лимонкой пригвоздил его между другими аппаратами, висящими на красном щите по хранению телефонов. Красноречивее взбунтовавшихся в своё время стрельцов…

– Тебя предупреждали? – глаза у Ветра сузились до ярых монгольских разрезов. Несмотря на неказистый рост, он словно возвышался над долговязым нарушителем: справедливость никогда не выглядит жалкой. Припомнил ссылку абонента и про Божью волю: – Мы тут не под Богом, а под дронами ходим.

– Это подарок!

– Мой подарок ценнее – останешься жив. На радость своему Ленушку. Свободен. Отдыхай.

О, кто бы послал вот так отдохнуть от суеты саму войну. Залезла бы в земляную норку, к затеплённой окопной свече. Их можно не экономить, привозят коробками от сердобольных граждан. Свечи выглядят как консервы, лишь вместо мяса или рыбы заполнены высушенными сосновыми шишками и залиты воском от свечных огарков. Хуже, если партия с парафином и гофрокартоном вместо фитиля. Такие свечи, пусть и не сильно, но всё равно коптят, привнося в землянку запах краски и бумажного клея. Но пламя, тут следует отдать ему должное, держится долго: в банке из-под сгущёнки шесть часов, в жестянке от маслин уже десять, от тушёнки подарок – все двенадцать часов.

Двери в землянки были закрыты, и война довольствовалась малым, просочившись между усевшимися вокруг казана с разогретым пловом бойцами – взвод насытится и ещё останется. Её к столу не пригласили, сделали вид, что не видят, своими впечатлениями от первого боя заняты.

– А я как шмалянул! А потом все за мной – и ого-го. У, да-а! Дали копоти!

– Но они идиоты! Так тупо идти на пули, как на мясной убой…

Ветер постучал финкой по краю казана, требуя тишины и заодно сбивая с лезвия рис. Пояснил «мясной» штурм противника:

– У хохла что ещё сегодня осталось нормального, так это наше храброе русское сердце. А вот мозги уже прошиты пиндосами. Они и гонят украинскую оболочку на убой, как стадо баранов. Так что лёгкая прогулка, мужики, вас здесь не ждёт.

Притихли. С учётом первого ранения от первой же прилетевшей в траншею пули перспективы и впрямь вырисовывались не совсем радужные.

– Как там наш Ничей? Точно три ляма огребёт.

– Дурак ты, хоть и олигарх, – оборвал Купца Ермак. – Свою ложку мимо рта не пронеси.

– Так это одного выбило, – Синяк оглядел-посчитал оставшихся. И добавил потише, чтобы и не накликать беды, и героем остаться: – Всех не перебьёшь!

– Незабудка, доставай флейточку, а то жир в горле застывает, – попробовал снять нервное напряжение подчинённых Маадыр.

Каким образом музыка могла способствовать пищеварению – дело десятое. Скорее всего, Рязань приучила, что рядом постоянно должна шелестеть мелодия.

Худоба позволяла музыканту иметь под бронежилетом место под любую захоронку. Вытащил аккуратно сложенный пакет, в его залежах отыскал чёрный футлярчик. Раздвинул в нём кнопки-застёжки, явил миру бордовую бархатистую внутренность. Не хуже омича-чистюли протёр лежавшей там же салфеткой инструмент.

Пока Цветок настраивался на игру, сидевший рядом с коробкой блиндажных свечей Маадыр дотянулся до присыпанных хвоей банок. В этой партии умельцы выложили гофрокартон в виде буквы Z, пламя в таком виде, словно не снявший с плеч амуницию солдат, и начало облизывать дно казана. Кому-то ублажать слух мелодией, а командиру – заботиться о горячей пище солдатам.

– Надуй «Подмосковные вечера», – не переставая оглядываться на пожарный щит, словно морпех заколотил смартфон понарошку, и после обеда можно будет вернуть блестящую говорушку, попросил Москвич.

– Обиженному можно, – поддержал географию запрошенной мелодии Подмосквич из племени сигаретных купцов.

– Не обиженному, а провинившемуся, – расставил акценты Ветер.

На правах хозяина он сидел в кресле, меж его растопыренных пальцев виднелись разводы запёкшейся крови, которые он не смог до конца вычистить снегом. Омич несколько раз порывался подать влажную салфетку, но то ли становилось жалко дефицитных платков, то ли ефрейтор не обращал внимания на подобные мелочи. Небо хмарилось, угроза появления вражьей «птички» исключалась, что давало возможность собраться тесным кружком. А солдата после первого боя и первой крови как раз лучше и не оставлять наедине со своими мыслями. Это и без психологических знаний Журавко любая бабка могла нагадать.

Заказавший мелодию Москвич и впрямь имел право на моральную компенсацию, и Незабудка уложил губы на блестящий мундштук. Вдохнул и поклонился первому нотному зёрнышку.

Вольно разлиться Подмосковью в донецкой обожжённой лесополке не случилось: ефрейтор подхватился, усмотрев приближающегося комбата с алеющим на груди, словно орден, шевроном Спаса Нерукотворного. За морпехом белкой преодолевал выпирающие корневища Брусникин. Замыкал группу, как и подобает вволю навоевавшемуся ещё в афганскою войну, спокойный и уверенный в себе московский гость.

Спас Нерукотворный, даже уезжая, тем не менее продолжал оставаться старшим и над линией фронта с отставшим от батальона ефрейтором, и над настроением десантников, и над казаном с нескончаемым пловом. Его запах достиг начальства, морпех издалека протянул руку за едой, Ветер вытер о колено ложку и протянул командиру. Тот на ходу зачерпнул ею, как ковшом, еды с горкой, отправил в рот. Намерился пройти сразу к штабной землянке, но увидел двух леших, с головы до пят укрытых тряпьём из бабушкиного сундука. Барахло оказалось тёмно-серыми лентами, пришитыми к маскхалату. С не меньшей любовью было облачено в ленточный, под стать весенней погоде, камуфляж и оружие.

«Мы с Тамарой ходим парой», – песенка про нынешних снайперов. Это раньше они работали в одиночку. Ныне же без второго номера, выполняющего обязанности и наблюдателя, и охранника, никуда. По новой тактике он, как ни странно, определяет для стрелка, и какую цель уничтожать первой.

Пришли за украинским Чахликом, который Бессмертный? Только какими-то неповоротливыми они показались, второй номер вообще ковыляет, как после ранения. А может, так и есть? Может, снайперу лишняя резвость как раз и мешает?

Комбат разрешил подойти к ним, спрятавшим лица под масками, лишь Брусникину. Всё оправдано: если солдат в бою просто стреляет по врагу, то снайпер уничтожает уже конкретного человека. Психологическая разница, которая и отодвигает от них посторонних и тем более любопытных. Даже Журавко, пусть и более старшего по званию по сравнению с комвзвода. Судя по всему, морская пехота жила по корабельному уставу, когда на палубе находится только один капитан. На этом участке – взводный Брусникин.

О чем командиры переговорили с «лешими», осталось на их губах, лёгкий шёпот был зарихтован и лёгким ветерком среди деревцев, и «Подмосковными вечерами»:

Судя по всему, до утра ничто замирать не планировало, Донбасс не окрестности столицы. А доля солдата после первой атаки известная – ждать следующую. Разговоры у казана вроде ни о чём, но собравшиеся ловят и примеряют на себя каждую деталь. В сторону лесополки пробует вылететь на разведку на своей механизированной метле не «Баба Яга», которая у хохлов до СВО развозила по полям удобрения, а ныне мины, но тоже весомая «птичка». Видимость падает, но кошмарить врага требуется без оглядок на погоду, хотя подобного наверняка желают и по ту сторону фронта. Значит, и посиделки у котла не такие уж безмятежные.

Камаз привёз доски – получается, продолжится обустройство быта, и в ближайшее время наступление не предполагается. Словно индеец в боевом раскрасе, пробежал ещё один чумазый морпех с неизменным Спасом Нерукотворным на груди. Скорее всего, доделал заглохший БТР, из-за которого моряки и задержались. Но ведь как кстати подвела техника!

Более всего выдают напряжение среди десантников чётки, мелькающие по замкнутому кругу в руках дагестанца. В дополнение к тому, что Купец пустил сигаретную пачку по кругу – угощайтесь, я не жадный.

Тренькнула допотопная, по сравнению с космической аппаратурой, японская моторола у полковника-гастролёра. Не связь, а фуфлыжка. Но когда Россия сидит под санкциями, которых столько же, сколько у Ирана, Северной Кореи, Венесуэлы, Кубы и Сирии, вместе взятых, будешь рад и этому.

Не случаен здесь афганец, от которого зависит сегодняшний день. Пока хмурится, слушая по рации собеседника. Подозвал комбата, поделился шумами в эфире. Тот уловил суть, но посмотрел на часы и развёл руками: рад бы, да не могу.

Плохо. Плохо, если он уедет догонять батальон. И хотя Незабудка вроде убаюкивает, ублажая слух, все напряглись, потому что командиры уже знают то, что вскоре коснётся каждого из подчинённых…

Журавко, подошедший к кухне последним и к обсуждению будущих задач пока не приглашённый, попытался обозначить свою значимость похвалой десантникам:

– Молодцы, отработали достойно.

Хотел добавить, что тот, кто в бою опускает руки, пропускает в голову, но вовремя прикусил язык: рязанские шуточки закончились, здесь любое слово обретает реальность. А смерть любит каждого не меньше жизни.

Только и на глазах у всех выглядеть отрезанным ломтём не хотелось.

– Ещё ни одна страна мира с Россией не могла совладать. И не совладает, пока у нас есть десантура. Пусть противник умрёт героем, а мы поживём. Во благо Отечества.

Угадал тон. Какой солдат не встрепенётся, если его сравнивают с героями прошлого.

– Семён перед отправкой всем привет передавал, обещал скоро вернуться, – продолжал Журавко напоминать о своём участии в бою. Да ещё в его благороднейшей ипостаси – спасении раненого.

Развить тему не успел, командиры, наконец, позвали и его в штабную землянку. Совет в Филях, не иначе. Точно судьба каждого сидящего у казана уже предрешена.

Подтверждая шитую белыми нитками догадку, через мгновение Брусникин выкрикнул и имя сержанта.

Маадыр, добрая душа, пропустил впереди себя в подземное тепло ожидавших под дверью кота и войну. Последняя, не привлекая внимания, сразу юркнула на лежак. Порадовалась, что ни одной мыши не вышмыгнуло из-под брошенного на доски бушлата. Знать, Боцман не зря ест свой хлеб, без мышей в лесу не обойтись.

Понять полёвок можно, они-то жили, никого не трогали, а тут целая военная армада пришла к ним под землю, перерезала ходы-выходы, настроила блиндажей. Только центр на войне не там, где мыши с котом или командир с картой, а где она сама пропишется. Но сейчас ей хочется просто прикрыть глаза и если не подремать, то послушать умные разговоры. Авось и она чем-либо подсобит родственничкам. Месяц назад как красиво получилось: надоумила своих мыкол повнимательнее просмотреть телерепортаж одной московской фифочки о работе артиллеристов. Те догадались увеличить картинку и рассмотреть на рации комбата радиочастоту, на которой работали боги войны. Ни на что не надеясь, вошли в неё, послушали и… нету больше богов войны, удар пришёлся ровнёхонько в момент сбора всей батареи. Успели ещё послушать вопли и проклятия, пока русаки не догадались перейти на запасные частоты. Война дураков любит, но и накрашенной телефифочке спасибо, настреляла глазками на несколько могил героям своего репортажа.

– Боцман, иди ко мне, – похлопал по колену морпех. Сердобольный растягивает совместные минутки перед расставанием. Жалко, её вот так дружески никто не привечает. Но потом и не обижайтесь, что не повезло в жизни…

За столом выяснилось, что полковник-гастролёр обладает достаточными полномочиями, чтобы его слушал даже морпех. И карта у него имелась с уже нанесёнными знаками, и в первом ряду орденских колодочек шли сплошь боевые награды – две Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За БЗ» («За боевые заслуги»). Не хухры-мухры, в штабах такого не заслужишь. Ещё хорошо, что никого не построил, не наказал и сам пахал в роли рядового.

– Там тоже не всё от них зависит, – продолжил он начатый до прихода гостей разговор с морским пехотинцем.

Морской пехотинец на правах хозяина искал на узкой полочке кособокого шкафчика кружки почище, намереваясь попотчевать собеседников чаем. Обладатель Спаса Нерукотворного мысленно был, скорее всего, уже далеко отсюда, на отдыхе со своим батальоном, и гастролёр устроил свои кулаки перед десантниками – работаем с вами:

– Есть договорённость через ребят-афганцев с той стороны произвести обмен телами. Мы забираем гранатомётчика, они – своих из автомобиля.

– Таким доверять… – начал Брусникин, словно не услышал перед этим сожаления полковника о том, что на украинской стороне не всё зависит от переговорщиков.

Московский гость не погнушался повторить:

– У хохлов сейчас мужики, с которыми я воевал в Афгане. Мои подчинённые. Они слово сдержат. Замотивирован и командир бригады у хохлов: в автомобиле тело родственника киевского олигарха, за его вывоз заплачены огромные деньги. Кто сорвал договорённости, по чьему распоряжению пошли в атаку тачанки, они сейчас выясняют. Или куш не поделили, или решают личные проблемы.

Замолк, ожидая встречные вопросы. Морпех молча заваривал в кастрюльке пакетики с чаем, Маадыр и Брусникин скосили глаза на Журавко. Однако майор инициативы не проявлял, отколупывал подсохшую корочку грязи на лбу у зайца, и старший лейтенант обречённо взял командование на себя:

– Что с нас требуется?

– Подготовить группу, которая пойдёт к «поляку».

– Гарантии?

– Пятьдесят на пятьдесят. Выдвигаемся одновременно с группой с той стороны. Я слышал, кто-то у вас играл на дудочке?

– Незабудка. На флейточке. Пикколо, самый маленький инструмент из…

– Договорюсь, что пока будет играть флейточка, стрельбу не открывать, – не стал слушать пояснений по музыкальным инструментам полковник. А вот во взводе знают даже то, что они не делятся на мужские или женские… – Сколько по времени ваша Незабудка может дуть?

– Это фамилия, – в первом случае пояснил Маадыр, а для второго пожал плечами.

Но офицерам требовался ответ, и сержант отправился на поиски музыканта. Ответ добыл достаточно быстро, словно флейтист стоял за дверью:

– Часа два-три. Но губы будут, как у коровы.

– Это вторично. Готовьте группу. Пять-семь человек. Кто возглавит?

Откапывать и выносить погибших – не офицерское дело, звёзды на погонах предназначены для руководства боем. Всё остальное отдано на откуп сержантским лычкам. Да и не чай же пить пригласили Маадыра, хотя его кружка тоже стояла полной на столе.

Обжигаясь кипятком, он мысленно начал перебирать подчинённых. В первую очередь надо брать Цыгана, имеющего опыт поисковых работ. Незабудка – это без вариантов. Можно Синяка, ему без разницы, ломать или строить. Хотя бестолковости, как у козла перед новыми воротами, хватает. На деликатные дела лучше брать Ермака. Аккуратист, любую мелочь заметит. Историка нельзя, ему ещё детей после войны учить. Пусть перебирает чётки за всех. На Москвича интересно посмотреть, как спесь спадёт и наложит в штаны. Кто остался? Купец…

Журавко с Брусникиным молчали. Не труса праздновали, естественно, просто прекрасно понимали: с них спросится за удержание участка фронта, а не за мутную локальную задачу, поставленную непонятным полковником по чьим-то договорённостям. Люди на войне главное. Живые. Вкупе с выполнением боевой задачи.

– Не будем вытаскивать своих – грош цена в базарный день будет и армии, и каждому из нас, – словно прочёл их сомнения полковник. Скорее всего, уже убеждал в подобном на других фронтах. – Победим, потом подсчитаем дебет с кредитом.

– Когда быть готовыми? – пойманный за сомнениями, попросил конкретики Брусникин.

Афганец посмотрел на часы в надежде, что успеют допить маковую росинку чая. Лично ему ложку для плова никто не протягивал…

– Через полчаса выхожу на связь с той стороной, и можем приступать. Ты вроде сапёр? – посмотрел на майора. Журавко напрягся, мгновенно поняв неизбежность своего участия в предстоящем броске к «поляку». Не ошибся: – Тело может быть заминировано. Уже сталкивались с подобным.

С гусарских времён утвердилось: война – это белый танец, и если она приглашает на вальс офицера, тот не имеет права отказаться.

Майор столь низко склонился над столом, что даже поджатый хвост зайца оказался в кипятке.