В пятом купе девятого вагона не спал только Евгений Григорьевич. Ранним утром его разбудили первые лучи солнца, пробившиеся через покрытое инеем окно. Было семь часов сорок минут утра. Поезд подходил к станции Зима. За окном трещал тридцатиградусный мороз.
– Позвольте, позвольте! – предвижу я возмущенный окрик читателя. – При чем здесь станция Зима? Каким таким мистическим образом поезд, идущий из Крыма в Ленинград, оказался в Восточной Сибири, в четырёх тысячах километров от Симферополя? А не морочит ли нам автор голову? Да и ещё у вас, автор, неувязочка. Когда начинался рассказ, была, кажется, ранняя осень. Откуда тогда взялся у вас мороз? Нет, этому автору доверять нельзя, вот что я вам скажу.
– Вы абсолютно правы, дорогой читатель, – так отвечу я. – Я и сам в некотором недоумении. Но удивляться этому не стоит. Поверьте, в поездах нашей одной шестой части суши и не такое случается. Я же предупредил вас в самом начале рассказа, что место в поезде – понятие относительное, изменчивое. Да и время здесь течёт не так, как положено. Что же до климата, то на станции Зима мороз всегда. На то она и Зима. Так что не задавайте вопросов, на которые я всё равно не смогу дать ответов. Просто поверьте и слушайте дальше.
Итак, Евгений Григорьевич проснулся рано, когда его попутчики ещё спали, но вставать со своей верхней полки не спешил. Под стук колёс и похрапывание соседей он нежился в лучах зимнего солнца и думал о высоком. «А неплохо бы, – думал Евгений Григорьевич, – написать повесть, где всё действие происходит в поезде. Вот едет поезд, скажем, из Владивостока в Москву, долго едет, неделю. А поезд – это целый мир в миниатюре. В нём – люди, сотни людей, каждый со своим характером и биографией. Один, скажем, простой честный человек, другой – преступник, а третий – герой или гений, но окружающие об этом не знают. И вот они знакомятся, ведут всякие разговоры, спорят, рассказывают о своей жизни, выпивают, влюбляются или, наоборот, ссорятся, совершают разные поступки, хорошие или плохие. Если придумать таких историй побольше, то и на роман потянет». От такой перспективы у Евгения Григорьевича закружилась голова.
Дело в том, что Евгений Григорьевич был писателем. Во всяком случае, он считал себя писателям, хотя до тех пор ещё ни одно из его произведений не увидело свет. Но это недоразумение должно было быть исправлено в самое ближайшее время. За этим он и ехал в Москву.
Евгений Григорьевич имел диплом инженера-электрика, но страсть к написанию слов на бумаге терзала его со студенческих лет. Потому и оказался он не в цехе, а в редакции многотиражки иркутского электромеханического завода. В рабочее время он сочинял заметки о передовиках производства и проблемах снабжения, а в нерабочее вёл жизнь непризнанного гения – занимался большой литературой. В его столе лежали рассказы, две повести и даже наброски романа. Кое-что из этого он посылал в издательства и редакции литературных журналов и недоумевал, когда не получал ответов. Время от времени он перечитывал собственные творения и всякий раз находил, что они не хуже того, что публикуют в «Новом мире» и «Звезде», не говоря уж о журналах попроще.
И вот наконец справедливость восторжествовала. Евгению Григорьевичу позвонили из московского журнала, правда, не первого ряда, и сообщили, что один из его рассказов отобран для тематического выпуска, посвященного десятилетию учреждения почётного знака «Победитель социалистического соревнования». Однако – так сказал звонивший – автору надо ещё поработать с редактором, чтобы довести рассказ до соответствия высоким стандартам журнала. Ради счастья увидеть своё творение напечатанным Евгений Григорьевич был готов работать хоть с самим Сатаной, и он взял отпуск и сел в поезд до Москвы.
Это была победа! Правда, выбором редакции начинающий писатель оказался доволен не вполне: в рассказе этом поднималась производственная тема, которая и на работе изрядно надоела Евгению Григорьевичу. Там шла речь о принципиальных рабочих, целой бригаде, которые хотя и были большие молодцы и передовики, но отказались от премии, потому что их завод не выполнил встречный план. Такая коллизия самому автору казалась несколько надуманной и конъюнктурной. Но лиха беда начало, думал он, лежа на полке в купе, дойдёт дело и до более глубоких его произведений.
Евгений Григорьевич и два его попутчика по купе сели в поезд в Иркутске глубокой ночью. Одно верхнее место было уже занято: там спал впечатляющих габаритов детина лет тридцати. Даже подогнув ноги и свесив огромную ручищу вниз, он едва помещался на своём ложе. Вошедшие ему не помешали: едва обменявшись парой слов, они тоже улеглись спать.
Идея написать роман о пассажирах поезда захватила Евгения Григорьевича всерьёз. Он решил не терять зря времени и присмотреться к своим попутчикам. Двухметровый молодец напротив спал в той же позе, что и ночью, и будущий инженер человеческих душ не смог удержаться от того, чтобы тут же испытать свои способности. Кто этот пассажир, чем зарабатывает на жизнь, женат или холост, каков по характеру, за какой надобностью оказался в поезде? Никаких зацепок, чтобы ответить на эти вопросы, начинающий человековед не нашёл. Лицо парня было по-младенчески свежо, выбрито и особых примет не имело. Одет он был просто: тренировочные штаны с лампасами и футболка. Висящие на крючке коричневая куртка-аляска и простая кроличья ушанка, как и тёплые ботинки из кожзаменителя на полу тоже не выделялись чем-то особенным. То же можно было сказать о дерматиновом чемоданчике вишнёвого цвета, выглядывавшем уголком из багажной ниши.
Но нашлась-таки одна вещь, которая не гармонировала с этой стандартной экипировкой советского пассажира. Рядом с чемоданчиком располагался объёмистый саквояж из мягкой светло-коричневой кожи с изящной застёжкой золотистого цвета. Сегодня такой артефакт из прежней жизни назвали бы винтажным, но в те времена это слово было не в ходу. Саквояж был чем-то набит и едва помещался на узкой багажной полке, треть его торчала наружу. Элегантная и, видимо, дорогая вещь не вязалась с обликом парня. Наверное, решил Евгений Григорьевич, это багаж того мужчины лет пятидесяти пяти, что спал на нижней полке. Судя по его дублёнке и пыжиковой шапке, а также по дефицитным чешским сапогам на натуральном меху – на них Евгений Григорьевич обратил внимание ещё ночью, когда садились в поезд – это солидный человек, начальник местного масштаба.
Тем временем состав затормозил и остановился на станции. Молодой человек потянулся, выглянул в окно и легко – эх, молодость! – спрыгнул вниз, натянул ботинки, набросил куртку поверх футболки и вышел из купе. «А не пойти ли подышать воздухом?» – подумал Евгений Григорьевич и последовал за ним. Согласно расписанию, поезд стоит на станции Зима 23 минуты – есть время хорошо размять ноги.
– Далеко не уходите, – предупредила проводница, нёсшая вахту у двери. – Опаздываем. Стоянку могут сократить.
Снаружи сияло утреннее солнце, и мороз кусал за щеки. Соседа возле вагона Евгений Григорьевич не обнаружил, но разглядел его рослую фигуру в коричневой куртке возле киоска на соседней платформе. Стоять было холодно, руки без перчаток сразу замёрзли, ноги тоже. Попрыгав минутку-другую на месте, писатель вернулся в купе и обнаружил, что оба его попутчика уже поднялись.
Обитатели нижних полок оказались иркутянами и примерно одних лет с Евгением Григорьевичем. Один из них назвался Анатолием, второй – обладатель дублёнки – Борисом Ивановичем. Выяснилось, что последний – финдиректор одного из иркутских предприятий и едет в Новосибирск по служебной надобности. Анатолий же оказался капитаном прогулочного судна. Летом он возит туристов по Ангаре до Байкала и обратно, а сейчас у него отпуск, навигации нет, и Анатолий направляется в Красноярск навестить родственников.
Проводница подала чай. За завтраком завязался разговор: говорили о рыбалке, о красотах Байкала, о недавнем повышении цен, о том, как плохо работает в городе транспорт и ещё о многом, о чём могут говорить земляки. Так прошёл час. Поезд подходил к Куйтуну. И только тогда Евгений Григорьевич сообразил, что молодой человек с верхней полки после стоянки в Зиме в купе не возвращался.
Случалось ли тебе, читатель, отстать от поезда? Если нет, то попробуй представить себе такое. Вот ты выползаешь на остановке из душного вагона, одурев от тряски и безделья, в шлепанцах, пузырящихся трениках и футболке, чтобы подышать свежим воздухом и размять ноги. Вот ты прицениваешься к бабкиным беляшам и покупаешь свежие газеты. Затем увлекаешься листанием книжки в киоске и, выйдя из вокзала на платформу, видишь раскачивающийся последний вагон твоего поезда, неторопливо покидающий перрон. Вместе с твоими деньгами, документами, одеждой, бритвой и вареной курицей. Остановку, видите ли, сократили из-за опоздания.
Если в твоей жизни такого не было, то считай, что ты и не жил. Потому что такую палитру разнородных эмоций ты вряд ли испытаешь в других обстоятельствах.
Поначалу ты глядишь вслед ставшему уже почти родным поезду и пока не в силах осознать безысходность. Первое твоё побуждение: бежать, догонять, кричать, взывать к окружающим – тщетная попытка остановить неостановимое. Вторая мысль – искать такси и мчаться за составом к следующей станции. Поначалу она дарит надежду, но разбивается о реальность: деньги-то остались в вагоне.
И ты стоишь посреди платформы в сланцах на босу ногу и с лицом идиота. Перронные торговки цокают языками и поглядывают на тебя со снисходительным сочувствием. Так глядят на инвалидов, чистеньких бомжей и спившихся интеллигентов.
Затем тебя охватывает чувство незащищённости. Ты, как новорождённый, сильной рукой акушера вытащенный из уютного лона в чужой мир, голенький, бессловесный, ничего не умеющий и способный только плакать. Что делать, куда идти, кому жаловаться? Полуодетый, без паспорта и денег, ты почти и не человек, а так, болванка человека, безымянная и беспомощная.
И только сполна вкусив ощущения собственной никчёмности, ты достигаешь главного. Вдруг накатывает опьяняющее чувство абсолютной, ничем не сдерживаемой свободы. Ты никому не нужен, но и тебе никто не помеха.
Мобильник остался в кармане куртки. Где ты, не звестно никому. Тебя вроде и нет вовсе. Ты можешь делать всё, что захочется. Можешь лечь и плакать, выть на луну – никто тебя не осудит. Можешь горланить песни и ругаться матом, приставать к торговкам и отбирать у них пирожки, переворачивать урны и бить стёкла – пожалуйста, терять всё равно нечего. Худшее, что тебе грозит, это тёплый ночлег в участке и горячая еда.
Ты можешь начать с чистого листа, зачеркнуть прошлое, забыть его. Семья, начальники, друзья-приятели, кредиторы и должники, налоговые инспекторы и судебные приставы, вежливые соседи и взыскательные коллеги, – всё это осталось в другой галактике. А может, ничего этого и не было, а был только долгий зимний сон? Ты никому ничего не должен!
Как мало, оказывается, надо для счастья: просто не быть никому должным. Хлопоты будут потом. А сейчас, в эту минуту, ты просто свободен. Лови это чувство, читатель, насладись им сполна.
Попадал ли я сам в эту ситуацию, спрашиваешь ты? И да, и нет. Я бывал на волосок от такого приключения. Я догонял последний вагон бегом, теряя ручную кладь. Гнался за поездом на такси и на самолёте местных авиалиний. А однажды проехал с полкилометра на подножке вагона, на двадцатипятиградусном морозе, вцепившись окоченевшими руками в перила, пока проводник в ответ на мои крики и стуки не открыл мне дверь на ходу. Случилось это на станции Зима, потому и появилась она в этой повести.
Всё написанное выше я вообразил потом, сидя в тёплом вагоне. Пусть мысленно, пусть в воображении, но я и вправду сполна испытал те чувства, о которых рассказал тебе, читатель. Может, зря я вскакивал на ходу в вагон и мёрз, рискуя жизнью, на подножке? Может, стоило хоть раз в жизни отстать от поезда!