14 января. Мать Гёльдерлина обращается в консисторию Нюртингена с просьбой предоставить ей пособие, чтобы покрыть необходимые расходы на лечение больного сына, так как из-за них «исчерпались даже средства, унаследованные от отца». В протокол консистории занесена краткая запись: «Вдова приходского священника Гокина[83] (sic) – Gratial pro filio stip. [84]для магистра Гёльдерлина по болезни. Отложить на время».

Апрель. Синклер возвращается в Берлин, где ранее опубликовал стихотворение, посвященное Гёльдерлину.

30 апреля. Из протокола нюртингенской консистории: «Вдова советника камер-коллегии Гока просит вспомоществования для своего сына, больного stipendiarium[85] магистра Гёльдерлина. Ad acta[86]».

11 июня. Из протокола консистории Нюртингена: «Вдова каммератерша Гок просит вспомоществования для больного сына, магистра Гёльдерлина. Concl.[87] Поскольку ни из exhibito[88], ни из приложенной заметки невозможно точно определить, где сейчас пребывает магистр Гёльдерлин, следует уведомить на этот счет деканат Нюртингена. Concl. ex post[89]: выделить Главному финансовому департаменту сумму минимум в сто талеров, дабы в будущем продолжить рассмотрение дела».

Вследствие создания Рейнского союза и распада Священной Римской империи небольшое государство Гомбург входит в состав Великого герцогства Гессен-Дармштадт. Синклер боится потерять место на службе при ландграфе и вполне объяснимо тревожится из-за сменившихся обстоятельств; 3 августа он, возможно слишком поспешно, пишет письмо матери Гёльдерлина и просит ее увезти сына обратно в Нюртинген:

Глубокоуважаемая госпожа советница[90],

Изменения, которые, к сожалению, произошли в положении господина ландграфа и о которых вам, вероятно, уже известно, вынудили его принять кое-какие ограничительные меры и запретить мне находиться в городе, по крайней мере на время. Поэтому мой несчастный друг, чье безумие дошло уже до крайних пределов, не может более получать жалование и оставаться в Гомбурге; как следствие, меня попросили обратиться к вам, чтобы вы прислали за ним кого-нибудь. Его странное поведение так сильно настроило против него простой люд, что есть опасения полагать, что в мое отсутствие с ним могут обойтись чрезмерно жестоко, а если и дальше предоставить его самому себе, это может быть опасно для общественности. Так как в городе нет соответствующих учреждений, его следует увезти отсюда – для предосторожности и общего блага. Можете вообразить, какие мучения мне это доставляет, но нужда неизбежно одерживает верх над чувствами: в нынешние времена мы привыкли к подобным лишениям. Я сочту своим долгом в будущем заботиться о Гёльдерлине, насколько это возможно, но обстоятельства пока не позволяют мне более ясно выразиться на этот счет.

Примите от меня и моей матери изъявление наших дружеских чувств и высочайшее почтение к вам и вашей семье.

Искренне ваш, доктор Исаак фон Синклер.

Синклер, вероятно с целью убедить мать своего друга, преувеличил, в каком тяжелом состоянии пребывает Гёльдерлин, ведь еще несколько месяцев назад, с его слов, тот был спокоен. Кроме того, «ограничительные меры», о которых он упомянул в письме, не предполагали, что он больше не сможет исполнять своих обязанностей: он остался на службе при ландграфе и предпринял активные действия, дабы избежать распада княжества Гомбург (на тогдашнем бюрократическом жаргоне это явление называлось Mediatisierung[91]). Может статься, Синклер ожидал, что у него возникнет необходимость часто отлучаться из города, и именно поэтому решил препоручить друга его матери, даже не представляя себе, какие последствия возымеет это письмо.

Родительница даже не дождалась, пока сын окажется в Нюртингене, чтобы оценить его состояние, и решила принудительно отправить его в лечебницу профессора Аутенрита в Тюбингене, куда поэта поместили 15 сентября. Перевозка больного обошлась в 137 флоринов.

11 сентября. Ландграфиня Каролина Гессен-Дармштадская пишет своей дочери, принцессе Марианне Прусской (на французском): «Беднягу Гольтеринга[92] перевезли сегодня утром, чтобы препоручить родственникам. Он изо всех сил пытался выброситься из кареты, но человек, который должен был приглядывать за ним, оттолкнул его от двери. Он кричал, что его уводят стражи, предпринимал еще попытки вырваться и настолько сильно исцарапал провожатого своими невероятно длинными ногтями, что тот был весь в крови».

Вернер Кирхнер пишет: «Карета, в которой Гёльдерлина планировалось доставить обратно на родину, прибыла утром 11 сентября 1806 года. Безумца пришлось силой затолкать внутрь. Он то и дело пытался выскочить из кареты, и всякий раз человек, который сопровождал его, усаживал его обратно. Гёльдерлин кричал, что его уводят стражи и пытался отбиться, царапая ногтями своего попутчика: те были настолько непомерно длинные, что мужчина истек кровью. Из этого можно заключить, что безумие окончательно сломило поэта. В его памяти еще жило воспоминание о том, как годом ранее Синклера конвоировали в тюрьму в Вюттемберге».

Как ландграфиня, так и Кирхнер (кажется, у обоих этих свидетельств есть общий источник) ошибочно считали и даже не сомневались, что Гёльдерлина отвезут в дом его матери. Новость о его принудительном отбытии, вероятно, была приписана к посланию графини уже после той даты, которая указана на нем. В предыдущем абзаце этого письма можно обнаружить шутливый намек на сумасбродное поведение другого человека; кто знает, может, оно и подсказало ей упомянуть эпизод, связанный с поэтом: «Новоиспеченная графиня Нассау со вторника во Франкфурте, подумайте только, знаменитый Бисмарк вернулся на службу, говорят, будто ныне он сошел с ума, и его безумие дошло до того, что за столом он бросался хлебными шариками в лицо моей кузине».

Что до свидетельства Кирхнера, оно противоречиво. Сопротивление Гёльдерлина, с одной стороны, объясняется страхом, что его, как и Синклера, арестуют, и это, безусловно, вполне понятно, ведь его пытались силой усадить в карету, а с другой – это же поведение приводится в качестве доказательства его безумия. Почему поэт так упорно пытается избежать принудительной поездки, становится ясно, если предположить (а это более чем вероятно), что его провожатые сообщили ему, куда именно они держат путь.

В протоколе психиатрической лечебницы в Тюбингене содержится весьма лаконичная запись о периоде содержания Гёльдерлина: «Магистр Гёльдерлин из Нюртингена, с 15 сентября 1806 года по 3 мая 1807 года, 321 день».

Михаэль Франц подробнейшим образом воспроизвел события сентября 1806 года и отметил, что путешествие из Гомбурга в Тюбинген вряд ли могло продлиться четыре дня (с 11 по 15 сентября); поэтому он предположил, что Гёльдерлина на некоторое время поселили в неизвестной лачуге: это следует из письма госпожи фон Проек Якову Цвиллингу, другу Синклера.

Иоганн Генрих Фердинанд Аутенрит, заведовавший лечебницей в Тюбингене, учился медицинскому делу в Павии и был совсем не тем, кого в наши дни называют психиатром. Несмотря на это, в своем учреждении он принимал душевнобольных и изобрел маску, которая мешала им кричать. Если верить его собственным словам, этого приспособления – подобия намордника, а также обычного шнурка, которым связывали руки (Аутенрит говорил, что предпочитает этот метод смирительной, или же «английской», рубашке), – вполне хватало, чтобы усмирить пациентов. Мы не знаем, подвергали ли Гёльдерлина подобному обращению.

Я наказал сделать из кожи, которую используют для изготовления обувных подошв, маску, закрывающую лицо, а в нижней части также и подбородок; в области рта с внутренней стороны у нее есть выпуклость, набитая мягким наполнителем. Вырезал в ней отверстия для носа и глаз. К маске пришиты две тесьмы, при помощи которых она держится на голове: они проходят над ушами, под ними и фиксируются на затылке; третья и более широкая тесьма протянута сбоку, она держит маску снизу, под отверстием для рта, а сверху крепится на макушке застежкой, чтобы человек не мог открыть рот, губы же остаются сомкнутыми за счет мягкой прокладки. Я связываю пациенту руки за спиной при помощи мягкого хлопкового шнура и даю ему погулять где-нибудь полчаса или час… Я хотел бы предложить ввести это невинное приспособление как обязательное во всех лечебницах для душевнобольных. Я всегда считал, что смирительную рубашку слишком хлопотно надевать на безумного человека, если тот пытается высвободиться. Это никак не проще, чем просто связать ему скрещенные руки за спиной, задействовав при этом хлопковый шнур. Иногда лечение этим методом приходится проводить дольше обычного, равно как и носить маску дольше часа. В результате мы получаем передышку на несколько часов или полдня, а зачастую и периоды добровольного спокойствия, длящиеся днями и даже неделями.

В журнале лечебницы указаны следующие медицинские предписания для магистра Гёльдерлина.

16 сентября. Почерком Аутенрита:

Белладонна 6 граммов

Наперстянка пурпурная 2 грамма

в виде настоя на основе ромашковой воды с анисом

Одна ложка три раза в день

17 и 18 сентября. Почерком Юстинуса Кернера: «Те же рекомендации, четыре ложки».

18 сентября. Почерком Аутенрита: «Четверть литра вина в течение двух дней».

21 сентября. Почерком Кернера: «То же, что и ранее».

21 сентября. Почерком Аутенрита:

Настойка шпанской мушки 12 грамма

Сладкая ртуть[93] 16 граммов

Чистый опиум 14 грамма

Белый сахар 11 унция

Смешать и разделить на 8 равных частей

Принимать в виде порошка четыре раза в день

30 сентября. Почерком Кернера: «Повторить то же, что и ранее».

9 октября, Штутгарт. Отчет министерства и королевский указ:

Магистр Гёльдерлин, ввиду своих способностей, в юности подавал прекрасные надежды. После того как он получил хорошее образование, ему позволили в качестве стипендиата получать содержание и работать гувернером за границей, откуда он вернулся на родину в 1804 году. Однако он сразу же обнаружил признаки нервного недуга и периодические проявления больного воображения; как утверждает его врач из Нюртингена, они стали результатом чрезмерных ночных штудий и пренебрежения необходимой физической активностью. Посему есть опасения, что он, скорее всего, не выздоровеет окончательно. Тем временем его мать испробовала все возможные средства, чтобы вылечить сына, пожертвовав даже средствами, унаследованными от его отца, и вынуждена ныне обращаться к Вашему Королевскому Величеству за скромным вспомоществованием.

Королевское управление финансами предлагает, как поступает всегда в случае, если стипендиат оказывается в бедственном и затруднительном положении, выделить годовое содержание в размере 150 флоринов вплоть до выздоровления магистра Гёльдерлина.

Пометка от 12 октября: «Его Королевское Величество желает, чтобы магистру Гёльдерлину из Нюртингена милостиво предоставили запрошенную министерством сумму в 150 флоринов до момента выздоровления».

16 октября. «Вдове советнице Гокин, проживающей в Нюртингене, на лечение ее больного сына магистра Гёльдерлина выделяется годовое содержание в 150 флоринов до тех пор, пока вышеуказанный господин не поправится».

16 октября. Из больничного журнала, почерком Кернера: «То же, что и ранее».

17 октября. Из больничного журнала, почерком Аутенрита:

Смола алоэ 3 драхмы (1 др. = 3,654 гр.)

Тартрат калия 3 драхмы

Белый сахар 3 унции

Ромашковая вода с анисом 3 унции

Анисовая вода 3 унции

Одна полная ложка каждые два часа

Эти предписания отвечают терапевтическим протоколам лечебницы; там же в разделе «О мании» находим следующее: «Белладонна и наперстянка пурпурная поражают нервную систему страдающего манией, и это, по-видимому, сказывается и на процессе его выздоровления… Лечение ртутью само по себе или же в сочетании с внешним воспалением вызывает лихорадку; в этом случае надлежит применять слабительные средства (drastica), то есть алоэ или морозник черный… Постоянное употребление нужных возбуждающих веществ, кофе или вина, а также небольшого количества пищи улучшает настроение, благодаря чему в течение пары дней с виду опасное состояние проходит».

21 октября. Из больничного журнала: «М. Гёльдерлин, прописана прогулка».