Вайблингер поселился в Тюбингене и снял дом с садом в Остенберге; он продолжает видеться с Гёльдерлином.

22 февраля. «Я снова стоял рядом с безумным Гёльдерлином и дрожал. Он играл на пианино. Он может заниматься этим хоть неделю без перерыва. Он не дал мне себя потревожить».

23 февраля. «En kai pan![108] Хочу повесить эту надпись на стене в своем маленьком домике с садом».

23 марта. Циммер пишет матери Гёльдерлина, что состояние поэта внезапно улучшилось: «С недавних пор есть ощущение, что он словно очнулся от долгого сна». Он весь день проводит с семьей плотника, «даже читает газеты и спросил меня, стал ли Вюртемберг королевством. Он также интересуется делами греков и внимательно прочитал новости об их победе. В конце концов я сказал ему, что уже весь Пелопоннесский полуостров освободили от турок, и он воскликнул: “Это поразительно! Я счастлив!” Он говорит с моим сыном Кристианом на французском и все еще изъясняется весьма неплохо. Он сказал мальчику – тоже на французском, – что, если будет хорошая погода, он будет часто гулять по Остенбергу. Я не могу заново отправить вам “Гиперион”. Он каждый день читает его, а еще переводы греческих поэтов, которые сделал Конц. Иногда он берет у Кристиана что-нибудь из античной классики и тоже читает».

8 июня. Из дневника Вайблингера: «Я навестил Гёльдерлина и пригласил его прогуляться завтра. Он уже несколько дней безвылазно проводит в постели и только по утрам прогуливается туда-сюда вдоль крепостных стен. Много читает свой “Гиперион”. Странно, что как только он заканчивает прием пищи, то выставляет посуду за дверь. Озвучил мне откровенные безумства».

9 июня. «Сегодня Гёльдерлин все еще лежит в постели: воспользовавшись самыми невероятными отговорками, он отказался выйти прогуляться с моим королевским величеством. Плотник поведал мне еще кое-что новое о его жизни.

Его душевному слому поспособствовало в том числе и рукоблудие. Однако его жизнь бесконечно разнообразна. Гёльдерлин мог бы стать главным лирическим поэтом в Германии. По утрам в эти дни он прохаживается туда-сюда под стенами – и так до полудня. Молодой Циммер в конце концов убедил его встать. Гёльдерлин тут же узнал меня и довольно нелепо извинился. Он постоянно повторяет: “Ваше величество, ваше святейшество, ваша милость, ваше превосходительство, господин отец! Премилостивый государь, выказываю вам свою покорность (meine Unterthänigkeit)”. Я предложил ему посетить мой Пантеон. Кажется, я смог его убедить, пообещав чудесное зрелище: весеннее утро. Я задал ему множество вопросов, но все время получал невразумительные и бессмысленные ответы. Когда я спросил его: “Сколько вам лет, господин библиотекарь?” – он ответил (только это я смог понять из потока французских слов): “Теперь уже и не знаю, ваша милость”. Я тщетно пытался напомнить ему о некоторых вещах. Циммер удивился, что поэт зашел ко мне в дом, ему показалось невероятным, что Гёльдерлин курил трубку, которую я набивал и разжигал для него, – казалось, она ему очень по нраву. Когда я предложил ему сесть за свой стол, он сделал это и принялся писать стихотворение “Весна”; написал пять рифмованных строк и вручил их мне, низко поклонившись. С этой секунды он непрестанно говорил сам с собой и повторял: “Правильно: теперь нет! Правда! Я очень предан вашей милости, выказываю свою покорность вашей милости, – да, да, более, чем могу сказать, ваша милость слишком добры”. Когда я сказал ему, что тоже хочу быть поэтом, показал ему рукопись, он пристально посмотрел на меня и с поклоном произнес: “Вот как? Так! Ваше величество пишет? Это очень хорошо”. Он с подлинным сочувствием воскликнул: “О!” – стоило мне рассказать ему, какая беда случилась с Гаугом. Он также спросил меня, сколько мне лет. Но едва он закончил писать, то сразу замолчал, долго глядел в окно и на сей раз не сказал, как раньше: “Невероятно красиво все это, что принадлежит вашей милости”. Он снова задумчиво опустил глаза, не двигался, а лишь слегка шевелил губами, издавая резкие звуки, в итоге взял шляпу и без всяких церемоний ушел прочь вместе с нами; он молчал, ничего не говорил, не разбрасывался похвалами, не держался позади нас, как делал обычно в знак учтивости, – только с его губ слетала та самая мелодия, и, в конце концов, он попрощался и осыпал меня весьма разумными похвалами. Вряд ли он сможет снова полностью обрести рассудок: этому препятствует хотя бы его физическая слабость; но успокоить его, утешить, умиротворить возможно, и, я думаю, мне это удалось, пусть и всего на несколько часов. Кажется, он глубоко доверяет мне; его сегодняшнее поведение это подтверждает. Я хочу почаще водить его в свои горы и всеми силами попытаться быть с ним рядом».

15 июня. «Гёльдерлин побывал у меня дома, прочитал мне свой “Гиперион”. О! Я до сих пор безгранично счастлив, как дитя. Он мой самый дорогой друг! Но он безумен. О, эти бледные иссохшие губы!»

9 июля. Из письма Вайблингера Фридриху Эзеру: «Гёльдерлин часто бывает в моем доме с садом, он на удивление сильно доверяет мне. Прочитал моего “Фаэтона” и предрек: “Вы станете великим властителем, ваше святейшество!” Пишет стихи у меня».

27 июля. Мёрике навещает Гёльдерлина в компании Рудольфа Лобауэра и литографа Готлоба Шрайнера: «Совместными усилиями они почти играючи набросали профиль бедолаги на листке бумаги, я храню этот портрет до сих пор». Вайблингер передает Мёрике несколько листов с рукописями Гёльдерлина, «два метрических стихотворения и несколько писем – продолжение его романа “Гиперион”. Они замечательны и трогательны, так как разительно отличаются от предыдущего творчества, и в то же время оба этих текста – загадка безумия – позволяют отчасти догадываться об их поразительном смысле, а отчасти – явно демонстрируют его».

Гёльдерлин пишет Карлу Гоку:

Дражайший брат!

Надеюсь, тебя порадует это мое письмо. Я уверен, ты именно так и считаешь, а для меня настоящее счастье знать, что у тебя все хорошо и ты в добром здравии. И хотя я пишу тебе очень редко, воспринимай эти строки как знак внимания с моей стороны. Думаю, мне пора заканчивать.

Полагаюсь на твою дружественную память и именую себя ценящим тебя братом, Гёльдерлин.

Рис. 10. И. Г. Шрайнер, Р. Лобауэр. Портрет Гёльдерлина, рисунок 1823 г.