Тем временем аудиенция закончилась, и доктор Грин встретил детективов в приемной.

– Вот и славно, что вы договорились, – сказал он. – Я только что получил указание от государя: оказывать вам всестороннее содействие. Любая помощь, какая только потребуется, от всех государственных служб, включая Департамент полиции. Вы уже встречались с Порфирием Петровичем?

– На днях, за ужином, – ответил Крылов. – А что?

– Извиняюсь, я просто так спросил. Надо спешить. Надо спешить. Дело-то, как я понимаю, экстраординарное. Ну и ко мне – не стесняйтесь, обращайтесь в любое время. Чем могу, помогу.

– Куда ж вы денетесь, – заявил Крылов. – Граф, напишите уважаемому доктору полный список пожеланий.

Достоевский и не думал возражать.

– Для начала нам понадобится неограниченный кредит в Госбанке, – сказал он Грину. – Затраты обещают быть непредсказуемыми.

– Безусловно! С легкостью! Любые суммы золотом! Сию минуту все устроим-с. Я как раз сам хотел предложить.

– Благодарю вас, – холодно ответил Достоевский.

– Что касается вашего дела: может, все же поделитесь подробностями? Вдруг и мне что-нибудь полезное придет в голову.

– Это излишне. И подробностей пока что нет.

Доктор Грин развел руками:

– На нет и суда нет. Вам подписать пропуск на выход?

Спустя несколько минут все четверо уже сидели на белых диванах «руссобалта»-лимузина. Царский однокашник Крылов был сказочно богат, но неприхотлив. Он запросто ездил на извозчике, зато во дворец всегда прибывал на самом роскошном авто с водителем.

Внутри было прохладно и тихо. Пахло дорогой кожей. Казалось, никакие земные заботы не касаются обитателей подобных машин. Но это было не так. Сидя лицом к лицу, Достоевский с Крыловым о чем-то напряженно размышляли. Иногда переглядывались. Не исключено, что они обменивались мыслями через нейролинк, но Сонечку и Родиона в свои разговоры не посвящали.

Молодые люди тоже сидели друг против друга, совсем как в трамвае. Иногда Родик посматривал на Сонечку, но тут же отводил взгляд. А она посмеивалась над его смущением. Самой же ей ужасно хотелось поболтать в нейролинке с графом Федором, но не хватало смелости включиться.

За окнами, все ускоряясь, проплывали особняки на Английской набережной – а вот Нева по правую руку никуда не торопилась и все так же лениво несла свои темные воды в близлежащее море. Водитель свернул на мост – и вот они оказались на Васильевском острове. У пристаней качались на привязи парусные лодки. Над Академией художеств висел пузатый дирижабль. Он был похож на гигантский баклажан, разрисованный разными красками. На нем, как слышал Родик, мастера искусств поднимались над городом, чтобы набраться вдохновения. Ему самому путь в Академию был заказан. Небогатых мальчишек из провинции иногда принимали в университеты по царской благотворительной квоте, но до сих пор все его письма оставались без ответа.

Пока ему не прислал приглашение диджей Достоевский.

«Все это не зря», – думал теперь Родион.

Его мысли прервал треск мотора: их лимузин обогнал мотоциклист на гоночном байке. Обогнал, нагло вильнул прямо перед длинным капотом «руссобалта», и стало ясно, что это – не просто байкер, а мотоциклист-девица. С длинными темными волосами и удивительно рельефной фигурой (так подумал Родик).

Подтянулись и остальные – пятеро или шестеро. Затянутые в черную кожу, в одинаковых шлемах и сами одинаковые, зловещие и опасные, как обычно рисуют чертей на картинках. Взревели двигателями и умчались прочь.

За перегородкой кабины водитель отчетливо выругался. Нажал кнопку и сказал в переговорное устройство:

– Пардон за мой французский. Уже который день этих говнюков вижу. Говорят, пацаны с Лиговки. Но чтобы баба главарь – это что-то новое.

– И не говори, – согласился Крылов.

Сонечка ощутила смутное беспокойство. Что-то странное было не в фигуре этой девицы и даже не в том, что та решила подрезать именно их машину. Что-то странное было в Сонечкиной голове.

На пару секунд – и не больше – она почувствовала чье-то незримое присутствие. Как будто кто-то вошел без стука в ее сознание, внимательно осмотрелся и вышел, оставив на память граффити на стене.

Только прочитать его Сонечке никак не удавалось.

Прояснить это темное дело мог бы Достоевский. Но он угрюмо молчал.

Зато заговорил Крылов.

– Мне в связи с этим вспоминается одно старое дело, – сказал он. – Граф Федор, поди, и не помнит, ибо пешком под стол ходил…

– Что же это за дело? – спросил Достоевский.

– Не менее темное, чем нынешнее. Таинственная гибель императора Павла. Нынешнему государю тогда как раз исполнилось шестнадцать… ну, а я был чуть постарше. Мы с ним были большие приятели. Вы не поверите, но я его учил, как за девчонками ухлестывать… ему-то папаша воли не давал…

– Это у них семейная традиция, – заметил граф.

– К тому я и клоню. И вот, как ему шестнадцать стукнуло, наш Петруша как с цепи сорвался. Даже я удивился. Загулял с какой-то девкой, грозился за границу с ней сбежать… По слухам, тут-то его батюшку удар и хватил.

– Удар табакеркой? – ляпнул Родик.

– Тс-с-с! Все это чушь, ложь и провокация! Это Габсбурги под нас копают, выдумывают всякие небылицы, чтобы Империю нашу опорочить. Ясно вам? Однако, так или иначе, император Павел скоропостижно скончался. Кому любопытно, может в Петропавловской крепости, в усыпальнице, на его саркофаг посмотреть. Да только опять же ходят слухи, что саркофаг-то пустой.

– Ужас, – вздохнула Сонечка.

– Врут, врут. Определенно врут. Вы слушайте дальше. Царя еще и похоронить не успели, а тут и загулявший наследник объявился. Вернулся на опустевший престол. Нетривиальное начало царствования, вы не находите?

– Петр Павлович никогда не забывал обстоятельства своей коронации, – сказал Достоевский. – Хотя и приказал вымарать эту историю изо всех учебников.

– Немудрено. Гордиться тут нечем. И так уже злые языки нашего самодержца невесть в чем обвиняли. Якобы это он сам папаше помереть помог. За столько лет попритихли, конечно… а кому и оборвали язычок-то. Ладно. Вы лучше о другом подумайте: сколько лет прошло – и вот опять история с цесаревичем. Ох, не верю я в такие совпадения.

– А император верит?

– Полагаю, он только об этом и думает. Впрочем, кто его знает. Чужая душа – Потёмкин…

– Как ты сказал?

– Прости, оговорился. Болтаю много, это правда. Знаете такую поговорку: язык до Гороховой доведет?

– Кстати, куда мы едем? – запоздало спросил Родион.

Граф усмехнулся – Сонечке показалось, что с облегчением:

– Едем мы к одному моему приятелю. Он недавно переехал в собственный дом в Гавани. И что-то мне подсказывает, что тебе, Родион, будет особенно интересно с ним познакомиться.

– Там же Блок живет, знаменитый поэт, – вздохнул Родик восторженно. – Правда, это же Александр Блок? Я совсем недавно искал его адрес.

– Зачем? – поинтересовалась Сонечка.

– Н-ну… только не смейтесь. Я послал ему свои стихи. Но он не ответил.

– Ты его с Пушкиным не перепутал, а, рассеянный?

Родик оскорбился. Метнул сердитый взгляд на вздорную девицу. Но долго злиться на нее уже не мог.

– Какая разница, – сказал он. – Наверно, ему многие пишут. Вряд ли он прочитал.

– Ошибаешься, – заметил Достоевский, и Родик побледнел от волнения. Но даже не решился спросить вслух о том, что хотел. Робко включил нейролинк и снова выключил.

Но Достоевский уже не смотрел на него. Он смотрел на часы. Тронул экранчик длинным пальцем (Родик только сейчас заметил, что ногти у графа ровные и холеные).

– Мой друг нас ждет, – сказал граф. – Только ужина при свечах не обещает.

Крылов притворился, что разочарован.

– Тогда мне там делать нечего, – объявил он. – Поеду лучше к «Донону». Да и не люблю я кухню у вашего Блока. Того и гляди, подсунет на закуску какого-нибудь гомункула…

Родион расширил глаза:

– Кого?

Крылов похлопал его по коленке:

– Ох, какая молодежь пошла нервная! Гомункула из пробирки. Такой… ненастоящий человечек. Хотя, если честно, что тут такого? Обычное генно-модифицированное мясо, не хуже нынешней курицы или кролика. Дешево и сердито. Слышали, в Рязани есть пироги с глазами? Их едят, а они глядят…

Впечатлительный Родик успел побледнеть и судорожно сглотнуть пару раз. Но потешались над ним недолго, потому что автомобиль уже приближался к пункту назначения.

* * *

«Руссобалт» Крылова неспешно развернулся и уехал, покачиваясь на ухабах. Трое детективов остались стоять на мостовой возле старинного двухэтажного дома с высокими стрельчатыми окнами. За окнами было темно, только вечернее солнце отражалось в стеклах верхнего этажа. По бокам от крыльца росли елки внушительных размеров. Должно быть, их посадили первые хозяева.

Особняк был обнесен чугунной оградой на кирпичных столбах, но в этой ограде не наблюдалось даже признаков ворот или калитки. И это была не единственная странность.

Все остальные дома вокруг выглядели нежилыми. Штукатурка на них местами облетела, и кирпичные углы будто кто-то обгрыз, и в пыльных окнах зияли прорехи. На одном из домов сохранилась ржавая вывеска «Аптека»; в темной арке двора качался и тоскливо поскрипывал старинный керосиновый фонарь. Во всем этом было что-то театральное, если не хуже. Создавалось впечатление, что хозяин нарочно выбрал самое глухое место на Васильевском острове – а может, заранее извел всех соседей, чтобы жить в одиночестве.

За оградой особняка тоже было над чем призадуматься. В сторонке от дома, под навесом, стоял ярко-красный электрический «ровер» на высокопрофильных колесах. Этот внедорожник не боялся ни грязи, ни ухабов, но было совершенно неясно, как он пробирается на парковку, если в заборе нет ворот.

Родион уже хотел спросить об этом, как вдруг вопрос решился сам собой.

На ближнем столбе замигала желтая лампочка. Целый пролет ограды дрогнул и бесшумно поехал в сторону, как будто в никуда. Перед гостями открылся довольно широкий проход; дорожка, выложенная желтым кирпичом, вела прямиком к дому.

За ними забор пополз обратно. Такого чуда Родик еще не видел. Очевидно, здешний хозяин был в курсе всех новинок науки и техники. Родион сразу его зауважал.

Достоевский не отвлекался на такие глупости. Он первым поднялся на крыльцо и взялся за витую бронзовую ручку. Замок еле слышно щелкнул, и дверь подалась.

Гости вошли в прихожую. Как по волшебству, на стенах зажглись электрические фонари – хотя светили они больше себе под нос. Сонечка невольно вздрогнула, увидев чучело громадного бурого медведя: он держал в лапах серебряное блюдо для визиток. Медведь поблескивал стеклянными глазками, но помалкивал. Кроме него, гостей никто не встречал. Должно быть, Александр Блок не держал камердинера или приглашал прислугу от случая к случаю.

Родик и раньше знал, что знаменитый поэт – ярый интроверт и людей не любит. Зато в темных углах прятались статуи самого необычного вида: больше всего они были похожи на высохшие мумии или (как показалось Сонечке) на огородные пугала.

– Не удивляйтесь, – говорил Достоевский своим молодым друзьям, пока они поднимались по скрипучей лестнице. – Мой друг Александр – весьма эксцентричный человек. Он сам мне рассказывал, что однажды в детстве посетил императорскую Кунсткамеру. То, что он там увидел, потрясло его до глубины души. С тех пор он заказывает из разных стран самые причудливые артефакты. Скажем, эти чудные сушеные фигурки из Южной Америки он называет «мои прекрасные дамы».

– Он женат? – спросила тут Соня.

– В той или иной степени. Женщины в его доме долго не задерживаются.

– Я так и думала…

И верно: дом Александра Блока был похож на что угодно, только не на уютное семейное гнездышко. Площадка второго этажа была огорожена деревянной балюстрадой с перилами, на которых сушились какие-то тряпки в застарелых бурых пятнах (при виде их Родика передернуло); стены были вкривь и вкось исписаны строчками стихов, которые перемежались смайликами и эмодзи («Он же у нас знаменитый символист», – пояснил граф). Дальше начиналась галерея, уводившая вглубь дома. В галерее было темно, но небольшие лампочки на витом шнуре загорались сами по себе под потолком, чувствуя приближение гостей.

Хорошо еще, что Достоевский знал, куда идти. У одной дубовой двери он остановился и требовательно постучал.

– Войдите, – послышался низкий, с хрипотцой голос.

Блок принимал гостей в своей библиотеке – если только это слово было тут уместно. Глаза Сонечки и Родика расширились от изумления. Нет, книг тут и правда хватало – метапринты теснились в застекленных шкафах, стояли и лежали на полках, громоздились грудами на подоконниках. Но кроме них, здесь таилось бесчисленное множество всяких штук: диковинные инструменты неясного назначения, банки и склянки, реторта над спиртовкой, в которой что-то булькало, даже небольшой медный перегонный куб, похожий на блестящий самовар с трубой и множеством разных трубочек поменьше. В довершение всего под сводчатым деревянным потолком висел скелет доисторического ящера, при жизни похожего на крокодила.

Под крокодилом обнаружился стол, заваленный бумагами, а за столом – и сам хозяин.

Заметив, что его увидели, Александр Блок поднялся с кресла и широко улыбнулся. Потряс руку графа, пожал ладошку Родику и бережно прикоснулся губами к пальцам Сонечки. Странно: ей это понравилось. Возможно, потому, что Блок с Достоевским были неуловимо похожи. У обоих – умные и проницательные глаза (у одного карие, у другого дымчато-серые в прозелень), черты лица – тонкие и мужественные, и оба совершенно не стремились нарушать Сонечкины личные границы (о чем так любили шептаться по ночам ее сокурсницы в дортуарах Смольного). Но думать об этом было глупо и немножко стыдно.

– Рад знакомству, – сказал Блок. – Конечно, есть своя прелесть и в незнакомках – о них легче легкого сочинять стихи и целые поэмы… но все же я счастлив произнести вслух такое милое имя, как ваше, София.

(Достоевский толкнул Родика локтем: «Учись»).

– С вами, Родион, мы тоже знакомы – пусть и заочно, – продолжал Блок. – Я прочел ваши стихи. Так что теперь и я имею представление о вашем творчестве, как и вы – о моем. Это последнее обстоятельство, к сожалению, слишком бросается в глаза…

«Эммм… чего?» – подумал Родик в нейролинк.

«Того самого, – ответил Достоевский. – Это он антиплагиат включил. Не надо было чужие стихи передирать, воришка».

Похоже, Блок слышал их переговоры. Милостиво улыбнулся:

– Не огорчайтесь, мой юный друг. Подражание – основа будущего мастерства. Я в вашем возрасте тоже валял изрядную чушь… К тому же кое-что у вас мне понравилось. «Нам сладостна наша ненужность и горек собственный прах…» Или вот это, с такой интересной аллитерацией: «Легенды лгут: все было так, как есть, и мир так мал…» Сразу, знаете ли, вспоминается бессмертное – про улицу, фонарь, аптеку… и про то, что исхода нет. Но в целом – небезнадежно. Возвышенно, торжественно, масштабно. Пусть даже вы ничерта не знаете о том мире, про который пишете.

Родион провалился бы сквозь землю от стыда, но Достоевский незаметно дернул его за рукав.

А своему другу сказал:

– Ох, Саша, Саша. Готов держать пари, что вскоре этот мальчик будет знать об этом мире куда больше нашего. И о других мирах тоже. Вот только четверти века у нас в запасе нет.

Блок помрачнел. Вернулся в свое кресло.

– Я в курсе, – сказал он.

– Поэтому мы здесь. И ты можешь нам помочь. Сейчас речь не о легендах и не о прекрасных незнакомках. Просто один парнишка… из приличной семьи… сбежал на мотоцикле подальше от папашиной строгости. Прямо в свой шестнадцатый день рождения, о котором недавно писали все газеты. Надеюсь, я не сказал ничего лишнего, что могло бы нарушить гостайну.

– О, нет, – подтвердил Блок. – Комар носу не подточит. Даже комар из Третьего отделения.

– Итак, мы взялись за это дело. Мы – это детективное агентство «Преступление и Наказание» в лице меня и вот этих детишек. Но я был бы рад подключить к расследованию еще один изощренный интеллект.

(Как раз в это время Родион заметил на дальней полке внушительных размеров банку с заспиртованным мозгом внутри. Ему снова стало нехорошо).

– Конечно, нейролинк он отключил? – деловито спросил Блок.

– Сразу же, как отъехал подальше. Иногда пользуется для коротких локальных переговоров.

– И вы не знаете, где он прячется?

– По словам известного тебе Порфирия Петровича, сигнал фиксируется в разных местах. Как на окраинах, так и в центре. В случайном порядке.

– Ну да, раз он на мотике, – пробормотал Блок. – И, ясное дело, байкеры с Лиговки катаются по тем же трассам?

Достоевский кивнул. Интеллект его друга и вправду был выше всяких похвал.

– Я тоже иногда смотрю новости, – объяснил Блок. – Полиция сбилась с ног, пытаясь отловить хотя бы парочку этих хулиганов. Но всякий раз агентов как будто кто-то умело уводит в сторону. Кто бы это мог быть?

– Кто-то, кто владеет омнилинком. Или еще чем похуже.

Несколько секунд Блок задумчиво смотрел на детектива. Потом сложил длинные пальцы в замок:

– Попробую угадать. Прекрасная дама?

– Незнакомка в черном. Любит верховую езду.

– Как романтично, – сказал Блок. – И как символично.

Достоевский покачал головой.

– Тьма множится в этом мире, – сказал он. – Демоны уже среди нас. Неужели ты не чувствуешь?

– Уже давно чувствую. Потому я и переехал в эту глушь, друг мой. Потому и скрываюсь от всякой нечисти за высоким забором. Наступают смутные времена, и я предпочел бы держаться подальше от приспешников тьмы… где бы они ни таились.

– Значит, ты нам не поможешь?

Блок помолчал.

– Ваша задачка не выглядит простой, – сказал он. – Мотоциклы, прекрасные дамы, омнилинк… С высокими технологиями бороться трудно. Здесь поможет только старая добрая ламповая магия.

– Ламповая? – не поняла Сонечка. – Почему она ламповая?

– Ну… просто так говорят. С давних времен повелось, еще от волшебной лампы Аладдина. Это вечный спор, София. Цифровая техника против аналоговой… бездушная нейросеть против живого таланта художника… и так далее. Сейчас не время грузить вас терминами. Нам нужна не теория, а практика. Идея, которая волшебным образом работает.

– На что поспорим, – сказал Достоевский ребятам, – у него уже припасена какая-то безумная штука для нас. Ковер-самолет? Шапка-невидимка?

Блок самодовольно усмехнулся:

– Угадал в целом, ошибся в деталях. Транспорт и маскировка – дело полезное. Но это вопрос вторичный. Вы забыли про главный артефакт, что есть у всех детективов. Кто поможет магическим сыщикам? Конечно, магическая ищейка.

Сонечка всплеснула руками:

– У нас будет собачка? Вот это да! Может быть, йорк? Они такие славные!

– Блокбастер, – отвечал ей Блок, сдерживая смех. – Порода такая. Выведена лично мною специально для поисковой работы. Ищет на свой хвост приключений…

– Не болтай, – посоветовал Достоевский. – Лучше покажи товар лицом. То бишь мордой.

– Охотно. Кажется, первый экземпляр уже готов. Господа, пойдемте со мной в лабораторию. Ваша собачка там.

– Это типа такой гомункул? – испугался Родик.

* * *

Нет, щенок не был похож на гомункула, что бы это слово ни означало. Он был еще маленький и не сильно мохнатый, с большими лапами и круглой головой. Рыжевато-белый, курносый, с голубыми глазами. Каждый, кто видел каталог собачьих пород, опознал бы в его экстерьере сразу несколько мотивов: что-то в нем было от японского сиба-ину, что-то от хаски, а что-то и от обыкновенного серого волка, знакомого всем по русским народным сказкам.

Говоря проще, это был чудесный песик. Он сидел в просторной клетке из серебряных прутьев, повиливал пушистым хвостиком и умильно смотрел на вошедших.

– Его зовут Волчок, – сказал Блок, почему-то смутившись. – Клуб предложил имя «Фенрир», но оно как-то не прижилось.

– Какой клуб? – спросила Сонечка.

– Клуб заводчиков магических животных. Там у них сейчас в тренде скандинавская тема: Северус, Северин… Я решил, что надо попроще. К тому же он у нас такой бойкий, заводной получился. Крутится, как волчок. Со своим хвостом играет.

«Это я не играю, – услышала Соня чей-то голос. – Это я скиллы прокачиваю».

Сонечка удивилась. Даже голос у щенка был щенячий. Так говорят человеческие детишки, которым осталось совсем немного до того, чтобы стать подростками. Уже умные, но еще послушные. Соня всегда мечтала, чтобы у нее был младший братик. Иногда ей казалось, что он у нее и был когда-то, просто ей не разрешали с ним видеться. И она про него забыла.

«Что такое – скиллы? И как ты вообще со мной разговариваешь?» – спросила Сонечка у щенка.

«А это как раз и есть особый скилл – с тобой разговаривать».

«И что, остальные сейчас ничего не слышат?»

«Просто я не хочу, чтоб слышали. Не люблю взрослых. Я же еще маленький».

«Ты и с Родиком можешь говорить?» – уточнила Сонечка.

«Могу. Просто ты тогда ревновать будешь. Я тебя выбрал. Ты будешь моя хозяйка».

Сонечке вдруг стало очень радостно. Она не могла сдержать счастливой улыбки. Чтобы не вызвать подозрений, нужно было срочно что-нибудь сказать.

– А почему он у вас в клетке сидит? – спросила она.

Блок присел возле клетки на корточки. Провел ногтем по серебряным прутьям, как по струнам.

– Это для безопасности, – сказал он. – Он же еще не такой сильный. Уязвимый. Серебряная клетка – это защита от нежелательных магических воздействий. Вы же знаете, всякие вампиры серебро не любят. И сквозь прутья энергию сосать не могут.

– Среди нас вампиров нет. Давайте его выпустим?

– А тут и не заперто.

Блок открыл дверцу, и пушистый пленник важно вышел наружу. Его коготки стучали по каменным плитам лаборатории. Он легонько лизнул руку изобретателя, словно благодарил. Потом подошел к Достоевскому. Тщательно исследовал его ботинки (ботинки были дорогие). При этом он так сопел, что граф не удержался от улыбки. Обувь Родиона щенка не заинтересовала, а вот на красные носки он обратил особое внимание.

– Чего он меня нюхает, – смутился Родик. – Что-то не так?

Волчок вильнул хвостом, как антенной.

– А он говорит, что у тебя носки чужие, – сказала Сонечка. – Подозревает, что ты их у графа Достоевского украл. И даже выстирать поленился.

– Некогда было, – объяснил Родик. – И не крал я ничего. Федор Михайлович их мне сам подарил, для съемок. Вместо тех, разноцветных. Так, погоди… а как ты слышишь, что Волчок говорит? У него же нейролинка нет?

– Нейролинк нам и не нужен. Мы и так друг друга понимаем. Мы теперь с ним вместе работать будем.

Белый песик переместился поближе к Сонечке. Ее он даже нюхать не стал, а просто уселся у ее ног, раскрыл пасть и свесил розовый язык: так он улыбался.

Клыки у него были новенькие, белые, острые. Почти как у большого.

– Н-ну… – обиделся Родион. – Опять меня отфутболили. Видно, мне у вас вообще ничего не светит…

Достоевский положил руку ему на плечо:

– Не грусти. Ты еще не знаешь, как ты нам нужен. И никто не знает.

Родик поежился:

– А вы что, знаете?

– Я – знаю, – ответил граф без тени улыбки.

* * *

– А что еще твой Волчок умеет? – спросил Достоевский у Блока.

Из лаборатории они вернулись в удивительную библиотеку. Щенка взяли с собой. Тот побежал вверх по лестнице за Сонечкой, как хвостик. И в длинном коридоре он не отставал от нее ни на шаг, а на остальных даже не оглядывался.

Конечно, этот белый комок меха даже отдаленно не напоминал полицейскую ищейку. Для солидности на Волчка нацепили ошейник с шипами, какие надевают на волкодавов. Это помогло, но не очень. Теперь разумный пес был похож на игрушечную плюшевую собачку, из тех, что продают иностранным туристам с лотков на Большой Конюшенной, в одном ряду с шапками-ушанками и самоварами.

Вот Достоевский и сомневался.

Блок ответил не сразу. Возможно, подыскивал справку в интерсети. Или (как подумал романтичный Родион) сочинял стихи, подобающие случаю.

– Волчок – необычное существо, – сказал Блок наконец. – Магический феномен. Питается негативной энергией. Может распознавать и другие магические сущности. И не смотрите, что он еще маленький. У него поразительное чутье на всякие там бесовские подсады, подклады и вредные мыслеформы. Нечисть чувствует издалека, как и любую нечеловеческую сущность… особенно котов. Прирожденный сыщик. Только в отличие от вас, друзья мои, он может идти по следу сразу в двух измерениях: реальном и магическом.

– Правда? – опять усомнился граф.

– Тебе нужны доказательства? Отлично, давай его испытаем. Для начала проведем быстрое сканирование помещения… на предмет наличия нежелательных включений. В любом случае не повредит. Князь Касперский прислал мне прекрасную программу-антибес, да все как-то было недосуг запускать… Волчок, ищи…

Белый щенок помахал хвостом. Почему-то облизнулся. Стуча коготками по паркету, проследовал к ближайшему книжному стеллажу. Приподнялся на задние лапки, опираясь передними на нижнюю полку, и смешно задрал голову: что делать, он был еще маловат! Глядя снизу вверх на бесчисленные книги, он не нашел ничего интересного и перебрался к следующему шкафу.

– Вот кому бы в Третьем отделении работать, – сказал Достоевский. – Живо запрещенку найдет. Лукьяна Рудищева или кого еще другого…

– Таких не держим-с, – ответствовал Блок.

Сонечка и Родик смотрели во все глаза.

У последнего шкафа Волчок невозмутимо задрал ножку: отметился. Впрочем, никакой лужицы на полу не возникло. Будь ты хоть трижды магический зверь, а за порчу имущества можно и огрести.

Однако проверка на этом не закончилась. Волчок вышел на середину комнаты. Задумчиво оглянулся на свой хвост – наверно, хотел на всякий случай прокачать скиллы, но постеснялся. Вместо этого он направился прямиком к громадному письменному столу, заваленному бумагами и всякой всячиной.

Скрылся под ним. Оттуда неуклюже вскарабкался на хозяйское кресло. Блок не препятствовал. Даже наоборот: стоял в сторонке и наблюдал за беспокойным питомцем.

Белый песик потоптался на сиденье, будто собирался ложиться спать. Но не улегся. Потянул воздух носом. Положил морду на край стола и тихонько, но требовательно зарычал.

И случилось вот что: исписанные листы бумаги на столе зашевелились. Затрепетали. Поднялись в воздух, словно подхваченные легким ветерком. А потом и вовсе закружились в танце над столешницей, обитой зеленой тканью, наподобие локального смерча. В ушах у зрителей зазвенело и засвистело, и мурашки побежали у них по спинам, и даже как будто морозцем их прихватило, как бывает декабрьской ночью на пустынных улицах Петербурга, в каком-нибудь ином, темном и безрадостном мире.

– Ну ладно, хватит, – сказал Блок.

Волчок негромко гавкнул, и вихрь улегся.

Поэт покачал головой. Шагнул к столу, взял в руки увесистый кусок каррарского мрамора, который служил ему вместо пресс-папье, и с размаху прихлопнул бумажные листы, чтобы они больше не разлетались.

Пропал и шум в ушах. Но кое-что изменилось: исписанные листы снова стали чистыми.

– Согласен с тобой, малыш, – сказал Блок щенку. – Дрянная была поэма. Злая. Мне она и самому разонравилась.

– Как называется? – не удержался Родион.

– «Тринадцать». Читать даже не проси. Сплошная бесовщина. Дарк-индастриал. Зря меня вообще в эту хтонь потянуло. Пусть Есенин такое дерьмо сочиняет, черт патлатый.

– Yessenin? – переспросил Родик. – Это же музыкант такой? Я слышал.

Блок брезгливо поджал губы. Обсуждать конкурентов он считал ниже своего достоинства.

А Достоевский взглянул на Волчка с одобрением:

– Молодец, пушистик. Если б ты вот так же дворцовую канцелярию проверил, цены бы тебе не было.

– Ему и так цены нет, – сказал Блок. – От сердца отрываю. Но как ни крути, вам он нужнее.

Волчок тем временем спрыгнул с кресла и переместился обратно к ногам Сонечки. Там он и уселся, подметая пол хвостом, как самая обыкновенная дворняжка.

– Выбрал себе хозяйку, – заметил Блок. – У магических псов это бывает раз и навсегда. Вот и наш Волчок… он умеет быть верным. Чтоб вы знали, он будет защищать хозяина до последнего вздоха. Ну, или хозяйку. Он просто ее любит. И даже не требует ответной любви.

– Не то, что люди, – только и сказал граф.

Сонечка нагнулась и ласково погладила своего друга по холке.

И только бедняга Родион подумал… трудно сказать, о чем он подумал. Может быть, о том, можно ли вообще любить, не требуя любви взамен? Или о том, сможет ли он, Родик Раскольников, в таком случае быть верным? А что, если ему подвернется кто-то, кто будет любить его больше? И как вообще происходит любовь – ну, не у волшебных зверей, а у обычных, человеческих парня и девушки, пусть даже они работают детективами? Он слышал, что можно сперва просто попробовать, поцеловаться там и все такое, а вдруг не понравится? Хотя как такое может не понравиться, если…

Вот беда: на середине этой последней мысли Сонечка обернулась к нему и влепила хороший щелбан, как выражаются дети в темных мирах. И прошипела в нейролинк:

«Перестань думать всякие гадости! Все Федору Михайловичу скажу!»

«Это ты перестань меня подслушивать!» – возмутился Родик.

Но тут белый Волчок поглядел на него, весело гавкнул и снова вильнул хвостом. Что-то он сообщил Родиону, что-то такое, после чего он тоже улыбнулся, присел и потрепал собаку за уши:

– Ага! Вот что ты, оказывается, еще умеешь. Хитрая ты псина! Ладно, спасибо за совет.

– Что это он тебе посоветовал? – забеспокоилась Сонечка.

– Одну полезную вещь, из мирового опыта. Правда, я не уверен, что девушки любят косточки. Или ты все-таки любишь?

Достоевский с Блоком рассмеялись.

– Мне кажется, эти трое станут друзьями, – сказал поэт. – Ну и в добрый час, как говорится. Вручаю вам это чудо. Денежки занесете с первого гонорара!

– Как только, так завтра, – заверил Достоевский.

– И вот что: переноску захватите с собой. Ну, ту клетку с серебряными прутьями. Пусть мелкий пока в ней спит. Нечисть серебра не любит. Если вы заметили, у меня на ограде прутья серебряные, просто покрашены черным, чтоб налоговая инспекция не волновалась.

– Разумно. Креативно. Узнаю руку мастера.

– И попробуйте только мне ищейку испортить, – нахмурил брови Блок. – Если ему что-то не понравится, он сразу же ко мне вернется. По кодовому слову. Тогда продажа аннулируется!

– А он сам у нас не сломается? – парировал Достоевский. – Сколько гарантия действует?

– Чуть меньше вечности, – совершенно серьезно отвечал Блок.