– Вы позволите мне заботиться о ребенке? – спросила с тихой надеждой.

– Ты останешься официально на правах второй жены. Будешь кормилицей Сэмвелла. Но жить будешь в отдельной комнате в крыле для прислуги рядом с нянечкой Флоренс. Ты должна понимать, что я буду за тобой наблюдать. Лишь приняв эти условия, ты сможешь остаться в моем доме.

Я кивнула, сглотнув комок в горле. Я понимала и принимала. Потому что альтернативы нет. Даже если бы он предложил мне остаться и убирать навоз в конюшне, я согласилась бы на все! Лишь бы не оказаться в рабстве вдалеке от сына! Но сердце все равно болело. Болело за Соломею, за ее потерянную любовь.

Я на миг представила лицо Шармиллы, когда Торен ей объявит о принятом решении. С высоты прожитых лет понимала, что это будет началом нашей холодной войны. Шармилла не позволит бывшей, которую так любил дракон, маячить перед ним каждый день, соблазняя своим красивым телом. И мне придется бороться за свое место в замке Ройс, за свое выживание. Но теперь я знала, что не одна. У меня есть хоть какая-то защита в лице Торена, пусть и не такая сильная, как я хотела бы. Докажу всем, что иномирянка достойна более доброго отношения, чем то, которое я получила сегодня.

– Благодарю. Никогда не забуду вашей доброты, господин Ройс.

Я склонила голову, стараясь скрыть дрожь в руках. Благодарность, что сорвалась с моих губ, звучала искренне. Впервые за долгие и мучительные месяцы бок о бок со свекровью, я ощутила чью-то поддержку. Для женщины моих нравов унизительно иметь статус второй жены без права голоса и стать, по сути, прислугой в доме хозяина. Но и за это была благодарна. Лучше, чем страх перед неизвестностью. Главное, буду рядом с ребенком, к которому прониклась материнской любовью.

Глава 4

Комната в крыле для прислуги оказалась крошечной, но чистой. В ней стояла узкая кровать, деревянный стол и стул. Окно выходило на заросший диким плющом забор, отделяющий замок от лесных зарослей. Флоренс встретила меня приветливо, радостно приняв новость и моем новом статусе.

– Я же говорила, что Торен любит Соломею и не позволит ее телу пропасть. Большая удача, что он разрешил тебе остаться. Мало кто из иномирян, пройдя тернистый путь рабства, добивается успеха в жизни. На моей памяти был только один случай, когда девушка стала фавориткой в королевском дворце. Но прожила она недолго. Отравили бедняжку, – махнула Флоренс пухлой рукой и повела меня за собой.

В этой части замка мне бывать не доводилось. Практически всю беременность я просидела в покоях Соломеи под охраной стражей и пристальным наблюдением Деборы. Лишь изредка меня выводили на прогулку в сад, по пути к которому был просто ужасный ландшафт. Руки безумно чесались его переделать под дизайн в стиле русской усадьбы, как сейчас модно. Привнести частичку своего мира и украсить новый так, чтобы глаз радовался. Но мне не разрешалось даже просто наклоняться лишний раз, берегли, как фарфоровую вазу, пока я вынашивала ребенка.

Вещи Соломеи у меня отобрали, оставив лишь одно дорогое платье на случай приезда в замок гостей. Теперь я мало чем отличалась от обычной горничной. Флоренс рассказала о распорядке дня и о том, где находится кухня для прислуги. Она провела меня по длинному, слабо освещенному коридору, стены которого были увешаны портретами драконьих предков – суровые мужчины в старинных доспехах и бледные женщины с высокими воротниками.

Воздух был пропитан запахом пыли и чего-то еще, неуловимо сладкого и одновременно затхлого – смесью старой древесины, запылившихся ковров и, возможно, специй из кухни. Коридор вывел к широкой каменной лестнице, ведущей вниз. Спуск был крутым, ступени скользкие от времени. Я с опаской спускалась, придерживаясь за холодный, шершавый камень, чувствуя под ногами сырость и прохладу подземелья.

Внизу царил полумрак. Единственным источником света стали несколько факелов, чадящих дымом и отбрасывающих пляшущие тени на каменные стены. Воздух еще более тяжелый, пропитанный сыростью.

Я услышала отдаленный шум – похоже, работали люди. Флоренс указала на деревянную дверь, обшитую толстыми железными полосами. Это и была кухня для прислуги. За дверью разворачивалась живая, бурлящая жизнь. Воздух здесь насыщен ароматами мяса, овощей и специй. Помещение большое с низким потолком, закопченным от постоянного огня. В центре стояла огромная каменная печь, из которой доносились треск и шипение. Несколько женщин в грубых холщовых одеждах суетились вокруг нее, мешали что-то в больших чугунных котлах, рубили овощи на деревянных столах. Все выглядело хаотичным, но организованным.

Нянечка представила меня, как «вторую жену хозяина», и женщины пристально на меня посмотрели. В их взглядах не читалось враждебности, скорее любопытство и немного сочувствия. Одна из них, более старая и полная, с добрым лицом, улыбнулась и предложила мне чашку теплого молока с медом.

Я с благодарностью приняла ее предложение и посидела немного в душном помещении, мило общаясь с кухарками. А потом отправилась в детскую, чтобы покормить Сэмвелла грудью.

У порога наткнулась на свекровь, которая не сразу впустила меня внутрь.

– Сначала помойся! Не смей брать ребенка своими грязными руками! – отчитала она меня, как малолетку, не способную без наставлений соблюдать личную гигиену.

Не в моем характере сносить подобное обращение, но пришлось проглотить, кивнуть и отправиться прямиком в ванную комнату.

Вода, льющаяся из крана, была ледяной, как и взгляд свекрови, который я мысленно ощущала даже сквозь закрытую дверь. Мысленно я уже перебрала десяток колкостей, которые могла бы ей выпалить, но решила пока повременить. Ссора ни к чему, особенно перед ребенком.

Я тщательно вымыла руки, не только ладони, но и запястья, намылила их до скрипа, стараясь смыть не только грязь, но и обиду, которая, как въевшееся пятно, портила настроение.

После душа, я ополоснулась прохладной водой, стараясь привести себя в чувства. В зеркале отражалось мое лицо – немного покрасневшее от обиды, но зеленые глаза горели не только от негодования, но и от какой-то странной решимости. Эта женщина… заходит слишком далеко! Ее слова не просто замечание, а очередная попытка унизить, поставить меня на место.

Я слишком долго терпела ее придирки, находясь в неопределенном положении, сглаживала острые углы, старалась угодить, но терпение, как и последняя капля воды в опустевшем стакане, иссякло.

Выйдя из ванной, я почувствовала, как напряжение накапливается внутри. Решила подойти к ситуации иначе. Я не буду опускаться до ссор и криков, но я дам ей понять, что в новом статусе второй жены я не безропотная кукла, которую можно унижать безнаказанно!

Взяв ребенка на руки, я улыбнулась сынишке, стараясь, чтобы моя улыбка была искренней и теплой. Потом повернулась к свекрови.

Ее лицо выражало ожидание моих извинений или, по крайней мере, покорности. Но я не извинилась.

– Спасибо, что напомнили о гигиене, – сказала спокойно, но твердо. – Я всегда слежу за чистотой, особенно когда имею дело с ребенком. В моем мире безопасность и здоровье детей тоже на первом месте. Однако хочу заметить, что ваш тон был не совсем корректен. С этого дня я в официальном статусе второй жены Торена и требую к себе элементарного уважения. Надеюсь, в будущем вы будете это помнить.

Я смотрела на свекровь, ожидая реакции. Ее лицо покраснело, а глаза сузились. Она была ошеломлена моим спокойствием и твердостью.

– Элементарного уважения?! – процедила сквозь зубы Дебора, ее голос, хоть и низкий, звенел от ярости. Руки сжались в кулаки, пальцы побелели. Я видела, как напряглись мышцы на ее лице, как под кожей заиграли синие прожилки. Она была готова наброситься, но что-то ее остановило. Возможно, мой спокойный взгляд, возможно, все же осознание моего официального статуса, которое она до сих пор не могла принять. – Да кто ты такая, чтобы учить меня общению с обслугой?!

Я спокойно села в кресло, приложила младенца к груди и накрыла кружевным пологом. Сэм мило зачмокал, вызвав у меня улыбку.

– Поверьте, у меня был ребенок и я знаю, как обращаться с младенцем. Если вы за последний месяц этого не поняли, то мне жаль, – парировала я еще более ровным тоном.

– И куда же делся твой ребенок? – выплюнула она недовольно, с иронией и даже насмешкой.

– Дочь умерла в возрасте пяти лет от тяжелой болезни, – ответила я предельно честно, впервые после смерти упомянув о самой ужасной трагедии моей прошлой жизни.

Дебора резко отвернулась и села в кресло у камина. Не проронив ни слова, приступила к вязанию. А я тяжело вздохнула, стараясь прогнать печальные воспоминания.

Глава 5

Первые дни прошли в туманной суматохе. Я заботилась о Сэмвелле, стараясь не показывать Шармилле свою принадлежность к дому Ройс. Встречи с Тореном были редкими, короткими и формальными. Он появлялся лишь для того, чтобы узнать о состоянии сына, его взгляд оставался холодным и отстраненным. Зато Шармилла не упускала ни единой возможности напомнить мне о моем месте. Ее улыбка колючая, как ледяные иглы, а слова – яд, медленно проникающий в душу. Она заставляла меня чувствовать себя нежеланной гостьей, тенью, которую постоянно пытаются стереть.

День свадьбы Торена и Шармиллы для меня был залитой солнцем пыткой. Замок Ройс, обычно величественный и холодный, превратился в кипящий котел из шелка, драгоценностей и сплетен. Воздух гудел от предвкушения и напряжения, которое я ощущала физически – тяжестью в груди, сдавливающей дыхание. Зато появился повод надеть свое единственное праздничное платье.

Я старалась быть незаметной, сосредоточившись на заботе о сыне. Каждый мой шаг, каждое движение контролировались не только свекровью, но и слугами, взгляды которых, хотя и скрытые, были пронизаны явным презрением.

Истинная, словно павлин, гордо расхаживала в своем свадебном наряде – облаке из белого шелка, расшитого жемчугом, который переливался в свете сотен свечей, словно осколки замороженного моря. Ее красота была холодной, безупречной, как ледяная статуя. Сложно не залюбоваться. Стоя поодаль от восторженных гостей, я тайно вздыхала, вспоминая собственную свадьбу.

– Ох и попьет эта змея ему крови, – шепнула мне на ухо Флоренс и бросила ненавистный взгляд в сторону невесты. – Почти всю прислугу до слез довела. Да что уж там прислугу, я вчера видела, как леди Дебора рыдала в гостиной, – откровения нянечки стали для меня открытием. Довести железную женщину до слез – особый вид искусства!

– А что случилось? – поинтересовалась я, найдя взглядом величественного стана свекровь, что от сына не отходила.

– Она заставила перешить свадебное платье три раза! Говорила, что кружево не того оттенка белого, жемчуг не достаточно крупный, и вообще, это не достойно ее положения! Бедняжки швеи плакали все ночи напролет, стараясь угодить строптивой невесте, – Флоренс замялась, оглядываясь, словно боясь, что ее услышат.

Я перевела взгляд на Шармиллу. Ее лицо, казалось, было выточено изо льда, ни единой эмоции не дрогнуло на безупречно гладкой коже. Она грациозно поднимала бокал, принимая поздравления, улыбаясь холодной, недосягаемой улыбкой. В этой улыбке не чувствовалось тепла, только ледяное спокойствие и глубокое презрение.

– Потом устроила целый скандал из-за торта. Повар испек шедевр, настоящее произведение искусства, но она заявила, что сливки слишком жирные, а украшения не подходят к ее платью. Бедный повар был в отчаянии. Она обвинила его в некомпетентности и заставила переделывать торт заново, уже под ее строгим руководством. В итоге торт будет готов только к самой поздней части праздника.

– Согласна, есть в ней что-то пугающее. Стерва в чистом виде, – высказала я свое мнение без стеснения.

– А еще… – прошипела Флоренс, понизив голос до шепота. – Она требует, чтобы после церемонии леди Дебора покинула замок и переехала жить в загородное поместье.

– Здесь я могу ее понять, – хохотнула, вспоминая мои «чудные» деньки, проведенные со свекровью.

Нянечка едва сдержала смешок, прекрасно понимая, о чем я толкую.

А что же чувствует жених? Я кинула взгляд на Торена. Он выглядел счастливым, влюбленным, зачарованным красотой своей жены. Или он просто не видит или не хочет видеть истинное лицо Шармиллы? Что чувствуют драконы, когда их зверь находит истинную?

– Боюсь, если леди Деборы не станет, тебе совсем тут жизни не будет, – с опаской призналась Флоренс, но тему развить мы не успели. Началась церемония.

Она прошла в помпезном зале, украшенном гербами Ройс и совершенно мне не понравилась. Не чувствовалось того тепла и любви, что царили на свадьбах нашего мира. Торен, стоящий рядом с Шармиллой, казался не более чем красивой, бездушной статуей. Обмен клятвами прозвучал как формальность, холодный, безжизненный ритуал. Даже присутствующие гости, одетые в свои роскошные наряды, казались застывшими, лишенные искренних эмоций.

После церемонии начался пир. Шармилла, словно хозяйка, победившая в какой-то невидимой войне, сияла, пристально наблюдая за каждым моим движением. Зачем-то усадила меня за стол по правую руку от себя, хотя я как раз хотела покинуть торжество. Но вскоре я поняла, к чему вдруг ко мне столько внимания.

– Торен пожалел иномирянку. Оставил кормилицей на правах второй жены! – объявила во всеуслышание Шармилла и взгляды гостей колкими иглами проникли мне под кожу. – Но это ненадолго, пока малыш не окрепнет, – подливала она масло в огонь, представляя меня гостям, не скрывая своего презрения в каждом слове. Ее тонкие, резкие слова были искусно замаскированы под вежливую беседу, но я чувствовала, как они ранят, словно отравленный кинжал, медленно проникающий в сердце. Каждый взгляд, каждый шепот за спиной напоминали о моем низком положении и непризнании.

Лица присутствующих плыли перед глазами, размываясь в калейдоскопе пренебрежения. Они шептались, покачивая головой, их взгляды скользили по мне, оценивая, разбирая на части, как какой-то экзотический предмет, а не живого человека. Я чувствовала себя голой, лишенной защиты, выставленной на всеобщее осуждение. А Торен молчал, только подчеркивая мое унизительное положение.