Латиноамериканский (точнее говоря – южноамериканский) магический реализм предстал пред российскими – тогда еще советскими – читателями в образе трехглавого чудища: Борхес – Маркес – Кортасар. Сияние славы этого триумвирата навсегда затмило иные имена – а их в XX веке было немало: Алехо Карпентьер, Мигель Анхель Астуриус, Артуро Пьетри, Хосе Доносо, Адольфо Биой Касарес, Сильвина Окампо et cetera et cetera.

«Похоже, у нас сегодня на этих трех именах сошелся клином весь свет латиноамериканской литературы, – сетовала в 2002 году на страницах «Литературной газеты» Элла Владимировна Брагинская, одна из первых советских переводчиц Маркеса и Кортасара. – Ночью и днем только о них. Нет, конечно, издают время от времени и других прославленных писателей Латинской Америки: того же Варгаса Льосу, Онетти или Фуэнтеса, но как-то бесшумно. А сколько еще сегодня в латиноамериканской литературе блистательных мастеров слова, давно прославленных в Европе! Попутно скажу, что в самом понятии “латиноамериканская литература”, по моему скромному разумению, есть нечто весьма упрощенное и даже отчасти оскорбительное для писателей двух с лишним десятков стран, расположившихся на двух американских континентах. И может, в том и кроется одна из причин, по которой мы сегодня вполне довольствуемся именами трех гигантов мировой литературы».

Из трех этих гигантов именно Хорхе Луис Борхес кажется самым рациональным, самым умопостижимым. Его причудливые конструкции, порой сложные и громоздкие, порой легкие и остроумные, а то и вовсе балансирующие на грани пародии и постмодернистской деконструкции, вроде бы вполне поддаются классической Аристотелевой логике. И все же иррациональному, необъяснимому есть место и в книгах Борхеса, и в его биографии.