Куклам тяжело жилось. Они отдыхали от побоев и окриков только ночью, когда Еленка Дерябина, хозяйка их жизни, спала.
Спала она в углу, рядом с куклами. Спала буйно, вскрикивая и плача во сне. Иногда голова ее в спутанных черных волосах скатывалась с соломенной подушки и сшибала кукол, которые стояли на тряпичных ногах у стены. Утром Еленка наказывала их:
— Постоять не можете? Порядка не знаете?
Еленка была жестока и требовательна к куклам, наказывая их, глядела исподлобья, как глядел отец, Николай Дерябин, когда пьяный бил мать. Но находили на Еленку и приливы нежности к куклам. Тогда она говорила тихо, ласково, как говорила мать, если отец приходил домой трезвый:
— Отдохните-ка… Небось резвы ноженьки покоя просят? — и тоненьким голоском пела куклам песни.
От старших Еленка закрывала кукол рваным пологом, с боков прикрепляла полог к стене, дыры в нем заменяли окна.
Разные чурбашки, тряпки и хрупкие осколки красивой посуды, собранные на помойках, — все здесь имело свое значение, свое место, и Еленка была довольна своей жизнью: она считала себя богатой, так как умела распорядиться накопленным добром.
Ей было всего шесть лет. Старшая сестра Талька, заглянув как-то за полог, серьезно удивилась:
— Ну и хозяйка ты, Елька! Во всем у тебя порядок!
Еленка знала, что Талька шутит, и все-таки ответила сестре резонно, как подружке:
— Живем не хуже людей! По миру не шатаемся, слава богу!
Больше всех Еленка любила в семье Тальку. По ночам, когда ждали пьяного отца, Талька рассказывала сказки; она же сшила Еленке кукол из тряпок.
Играла девчонка и в похороны, и в свадьбу, и в драку — во все, что прилежно наблюдала в жизни. Игра следовала за игрой, вымысел за вымыслом, и куклам приходилось изображать одновременно пьяного отца и нищего, урядника и вора. Куклы часто женились и умирали.
В это утро, как только ушел на работу отец — при нем Еленка не играла, — одна из кукол превратилась в торговку, и тоненький голосок визгливо выкрикнул из-под полога:
— Лен купите! Кудели!
А через некоторое время Еленка испуганно зашептала:
— Давайте в карты сворожим, трезвым ли сегодня наше чадушко домой придет…
Значит, куклы уже дети, а Еленка изображает мать, Анисью Дерябину.
Сама Анисья сидела у стола и, придавив коленом старую юбку, нашивала заплаты, Она тихо рассмеялась и спросила:
— Что выпало? Трезвый ли?
Скоро и эта игра была забыта, Укачивая куклу на руках, девочка нежно запела:
Баю-баюшки-баю,
Колотушек надаю…
Тут Еленка вспомнила, что хочет есть. Она знала, что в доме нет хлеба, как всегда бывает перед получкой, но вылезла из своего угла и на всякий случай потребовала:
— Хлебца мне.
Мать засуетилась, отбросила в сторону шитье и, прихрамывая, принесла горшок с вареной картошкой.
— Ноги у меня опять ноют, — громко пожаловалась она, — к дождю…
Еленка знала: если заныли у матери ноги, дождь должен быть непременно. В полной уверенности, что погода зависит от этого, она попросила:
— А ты бы подождала, мама, с ногами-то: сегодня кабатчицу Савкину хоронить будут… Может, мне на похоронах кусочек дадут…
Куклы голодали вместе с Еленкой. Сама она покорно ела все, что давала мать, куклы же чванились, не хотели есть надоевший картофель.
— Еще и кочевряжатся, нос воротят! Чем вас кормить прикажете?
В избу вошла соседка, вдова Настасья Пряхина, Клашкина мать. Она вечно жаловалась на жизнь, ябедничала на ребят и жила всеми обиженная и на всех озлобленная. Еленка притихла. У Пряхиной был густой, низкий голос, и звали ее за это Деревянный Гром. Она сразу наполнила избу Дерябиных сердитым гулом. В избе стало тесно, тревожно.
— Что же ты, Анисья, за охлестом своим не смотришь?
Еленка поняла, что соседка жалуется на старшего брата Андрейку, и вылезла из-под полога.
— Распустила парня совсем: стекло опять у меня выбил, — гудела та.
Мать сидела с испуганным лицом. Это значило, что за разбитое стекло отец будет Андрейку бить.
— Настасьюшка, отцу-то ты не говори, Христом-богом прошу, — зашептала мать, Еленке показалось, что она сейчас задохнется.
Соседка кричала:
— У тебя ума нет, я твоего углана укрывать не буду!
Чтобы чем-нибудь помочь матери, Еленка приблизилась к Пряхиной и хмуро пригрозила:
— А я вашей Клашке морду набью.
Лицо соседки побагровело, глаза готовы были вырваться из орбит.
— Соседей бог дал! У вас нужда, и у меня нужда! У меня в семье зарабатывать мужика-даровика нет!
Она ушла. Мать быстро зашептала:
— Елюшка, мила дочь, скорей Андрюшку найди пусть домой сегодня не идет, пусть ночует на воле…