Мир, как мы поняли, не сводится к набору фактов, а значит, простого, прямого и очевидного пути от того, что есть, к тому, чему следует появиться, – или, иными словами, от факта к действию, – просто не существует. Кроме того, мир не детерминирован и не прямолинеен; это не то место, где атомы, подобно мраморным шарикам, сталкиваются друг с другом и производят предсказуемую цепочку событий, которая движет нашими судьбами или даже составляет их суть. Напротив, каждый пережитый нами момент, все, с чем мы сталкиваемся и с чем боремся – это область огромных возможностей. Мы ведем свою борьбу как истинные образы Бога, родственные Логосу, – творческому духу, чьи действия порождают сам космос с его благим порядком. Эта борьба вершится, когда мы вместе с божественным носимся над изначальными водами и своим словом творим бытие. Этот дух добровольной вовлеченности в творчество – первая характеристика того, чему по праву отведено самое главное место в Библии. Благодаря ему создается сцена, на которой разворачиваются все дальнейшие события, – и перед нами раскрываются дух и история, благодаря которым неисчислимые факты реальности обретают границы, привлекают наше внимание и побуждают к действию, а мир делается обитаемым, гостеприимным, стабильным, благоприятным и плодотворным.

Родство с Логосом наделяет нас и обязанностями: давать верные имена и властвовать; отражать этот процесс, подобно фону, и быть в нем партнерами; хранить и возделывать огражденный сад, вечную обитель мужчины и женщины; и участвовать в возвышенном жертвенном преображении, которое примиряет человеческое и божественное. Более того, благодаря этому мы добровольно принимаем все бремя мира – противостоим угрозе хаоса; сдерживаем свою технологическую самонадеянность; смело идем на романтическое приключение нашей жизни; становимся предводителем рабов, уходящих от тирана; и говорим искупительные слова даже врагам. Мы должны делать все это в соответствии с присущим нам моральным порядком, дух которого принадлежит Богу, а следствия записаны в великой книге небесной иерархии, запечатлены в Библии и начертаны в человеческой душе.

Однако Адам и Ева не могут устоять перед искушением: они поддаются желанию стать как боги, присваивают себе право вкусить запретный плод и зовут к себе великого узурпатора – змея, скрытого в траве, гордый дух Люцифера, высшего ангела в царстве Божьем, вступившего на самый страшный и неверный путь. Ева решает, что может обнять и прижать к груди саму сущность отравы. Это патология сострадания, гордо расширенная за пределы своей сферы, – это всепожирающая мать, о которой предупреждают миф и психоаналитики; это ведьма в восхитительно безопасном пряничном домике – слишком хорошем, чтобы быть настоящим; это реальная обитель того, кто противится духу Сына Человеческого как его извечный враг. «Моя любовь беспредельна (посмотрите на меня, посмотрите на меня!)». Спутница Адама, соблазненная патологической возвышенной целью, призывает его принять неудобоваримый плод и приветствовать предателя и узурпатора – и тем самым меняет космический порядок.

Адам, вечно желающий впечатлить свою «половинку», малодушно соглашается. Какие отговорки он неизменно придумывает, пытаясь рационально обосновать свое решение? «Конечно, я могу это сделать; мои таланты беспредельны; все для тебя, дорогая; я все могу; легче согласиться, чем противостоять или договариваться; я ведь твой друг и я не хочу, чтобы тебе было плохо», – как бы там ни было, он согласен. И мужчина, и женщина падают из-за гордыни – характер их падения описывает искушение, свойственное каждому полу; оба они проявляют изнанку своей уникальной и главной силы. У женщины это способность заботиться и воспитывать, ее великое призвание; у мужчины – страстное стремление понимать природу явлений и вещей и овладевать ими.

Так оба нисходят в горькое самосознание, наготу и отчуждение от Бога, прогуливаться с которым они теперь не могут – они слишком боятся Его. Мир становится падшим, после того как у архетипической матери и отца человечества «сбивается прицел». Осужденные на горький каторжный труд, Адам и Ева оказываются за пределами небесного сада, лицом к лицу со стражами врат – страшным херувимом и пламенным всесожигающим мечом, который оборачивается во все стороны. Что это означает? Что ничто несовершенное не может попасть в рай и что для грешников различающий процесс – Логос, преграждающий им путь, – вполне может показаться адом.

С этого начинается история мира. Каин и Авель, первые дети изначальных родителей, рождены в том самом мире, где сейчас живем мы все. Братья как таковые олицетворяют и репрезентируют два архетипических и принципиально противоположных способа бытия и становления. Эти способы устанавливают модель, по которой вершится весь человеческий труд. Более того, ими определяются все формы принесения настоящего в жертву ради будущего, а личного каприза – во имя общественной гармонии и эффективности (или наоборот), свидетельствующих о благополучии человека и государства. Авель предлагает высшую жертву, ничего не оставляя про запас. Он принимает свою ответственность – свое приключение, свой смысл – и благодаря этому преображается по мере взросления. Каин поступает иначе: он утаивает, отдает второсортное, хоронит таланты, скрывает свой свет под сосудом, – и попадает под влияние духа манипуляции и обмана. Каждый, кто выбирает легкий путь, в конечном итоге лжет себе о своей сути, а также о природе и о причине своих действий, пытаясь отвлечь и ввести в заблуждение самого Бога. Но жизнь – сложная игра. Цена входа – смерть и возможность ада, и если игрок не выкладывается по полной, он не добьется успеха. Жизнь, которая могла бы стать райской, – это награда, предназначенная только для тех, кто охотно, добровольно и даже с благодарностью несет самое тяжелое бремя из всех возможных; для тех, кто берет на себя даже грехи мира. Обилие возможностей, с которым борется Авель, может превратиться в Эдемский сад, если цель борца достаточно возвышенна, если его внимание направлено на верный ориентир и если он приносит жертвы наивысшего качества. Поэтому Бог принимает приношение Авеля благосклонно.

Каин, напротив, выбирает широкую и легкую дорогу, желая получить ложную выгоду и уйти от неизбежных последствий своих сакраментальных неудач. На этом пути он встречается с тем же искусителем, чьи льстивые речи стали причиной падения его родителей и положили начало заре падшего мира. Это приводит лишь к страданиям, однако вместо того, чтобы признать свою неудачу, исповедать грехи, покаяться и искупить вину, Каин решает призвать самого Бога к ответу за несправедливость мира. Успех брата ему невыносим, и он с обвинением говорит и себе, и Богу, что космический порядок несовершенен, а дух, породивший его, несправедлив. Доказательства? Его собственная неудача. Бог не принимает ничего подобного. Он открыто говорит своему заблудшему внуку, что тот открыл дверь для греха, – в мучениях и одиночестве, которые навлек на себя сам, – и призвал ужасного, хищного духа, приникшего к земле у порога, сделать свое черное дело. Горькие размышления Каина о своей судьбе – это не что иное, как свершившийся брак человека и злобного, завистливого духа, правящего адом.

Разгневанный брат, отказываясь признать ошибку, замышляет заговор, а затем убивает Авеля, свой собственный идеал – не в последнюю очередь для того, чтобы досадить Богу, который отверг его второсортные приношения, а затем осмелился упрекнуть его. За этим следует наказание, невыносимое для Каина: он приговорен к бесконечному скитанию в одинокой пустыне бессознательности и неизвестности. Но на этом несчастья не заканчиваются. Дух Каина вновь проявляется в его потомках. Они обречены не только стать беспечными поклонниками технологий вместо воплощения верного духа, на который призван ориентироваться мир, но и все более кровожадными мстителями, угрожающими порядку, благому по своей природе. Вслед за вырождением поколений совершается катастрофический потоп и возвышение Вавилонской башни. Так снова воцаряются Левиафан и Бегемот; так возникают путаница и хаос, а после них – патологический, самонадеянный и несогласованный порядок. Хуже не сделал бы и сам Люцифер.

Бог являет себя Ною, пережившему потоп, как персонаж, еще не полностью раскрытый, – но по крайней мере как импульс, голос или дух, который приходит к тем, кто был бдителен и должным образом подготовился к призванию. Как непорочный человек – конечно, с учетом ограничений его времени и места – Ной может доверять себе и Богу и верит в свою интуицию, которая рождена достойным поведением и направляет его искренние действия. Чувствуя, что ад готов разверзнуться, понимая, что Бог недоволен и не может быть осмеян, пророк и спаситель строит Ковчег. Этот сосуд – честная душа, прочный брак, верная семья, социум, построенный на непоколебимом основании, и единое государство, над которым – Бог. Ной ведет свой корабль через кризисы и катастрофы, как пастырь своей семьи, зарождающегося общества и всего естественного порядка, выживание которого, в сущности, зависит от честности и надежности человеческой души. Так он спасает и восстанавливает мир. Однако вскоре неспособность к благодарности вновь проявляется в действиях его сына Хама, который смеется, обнаружив недостатки своего великого отца. Потомки Хама – хананеи, вечно обиженные неудачники, обреченные на вечную покорность и приговоренные всегда оставаться слугами или рабами набожных последователей единого истинного Бога.

Затем дерзкие инженеры, внуки Каина, вознамериваются построить Вавилонскую башню – памятник гордыне и самовосхвалению тирана, претендующего на место трансцендентной высшей власти. Но очень скоро жители чудовищного государства понимают, что не могут общаться друг с другом. Почему? Когда надлежащая основа небрежно разрушена; когда забыт запредельный дух возвышенной истины – тогда уже ничего нельзя определить и любая речь становится невразумительной. Люди пребывают в рассеянии, они не способны ни сотрудничать, ни соревноваться в мире и гармонии, ни объединиться в устремлении к одной и той же цели. Даже язык – сами слова, выражающие мысль и взаимную плодотворную жертву, – теряет всякий смысл. Все говорят на разных языках. С ослаблением мировой оси внимание неизбежно разделяется и дробится, город распадается и возвращается хаос, существовавший до создания вселенной.

Бог открывает еще один аспект своего характера Авраму – будущему Аврааму, архетипическому искателю приключений. Аврам довольно поздно решает отправиться в путешествие всей своей жизни, вняв голосу совести – божественному зову. Услышав этот голос, он решает построить свой первый алтарь, посвятить свою жизнь восхождению и пожертвовать ради этого всем. Мы все и сейчас делаем это, когда клянемся исправить свои пути и привести в порядок дела; когда даем себе зарок улучшить свою жизнь и жизнь всех, кто нас окружает, а не губить ее. Устремитесь вверх, к высшей из всех возможных целей, и позвольте всему, что мешает вам встать на этот путь, сгореть в погибельном огне – под ударами пылающего меча. Это и есть вера в Бога, приемлемая для различающего божественного духа, который отдает должное верной и подобающей жертве. Именно такой путь выбирает Аврам, когда из лживого негодяя становится сперва воином и союзником царей, а затем идет в странствие с ангелами Божьими – или даже с самим Богом. Истинно следуя божественному призванию, он – по мере развития характера – даже показывает, что готов предложить своего возлюбленного и долгожданного сына Богу, которому поклялся в непоколебимой верности. Что может означать такая жертва? Что про запас нельзя оставить ничего, независимо от ценности, и что все, особенно то, что мы любим больше всего, необходимо принести в жертву тому, что еще выше – и тогда, как ни поразительно, все, что мы предложили, будет сохранено.

Аврам в своем приключении меняется настолько, что получает новое имя – Авраам. Теперь он воплощает в себе сам дух доброго отца – и становится точной копией божественного поощрения и наказания, олицетворением призвания и совести. Именно модель, по которой действует Авраам, превращает искусство воспроизводства не просто в соитие, а в установление этики, которая охватывает поколения и лучше всего гарантирует выживание семьи и расы, благодаря чему настоящий мужчина становится отцом народов. И это еще не все: Авраам достигает этого, проявляя гостеприимство, щедрость и жертвенность, и образец его поведения в мире становится благословением для него самого, позволяет ему прославиться и дает выгоду всем остальным. Его спутница, Сарра (в те дни еще Сара), преображается в романтическом приключении и становится настоящей женой и матерью мира. Этот успешный завет с Богом, заключенный как мужчиной, так и женщиной, указывает на абсолютное и окончательное соответствие инстинкта, приводящего каждого ребенка в мир, имплицитному порядку общества, природы и божественного. Почему мы должны ожидать чего-то меньшего – чего-то иного, кроме этой основополагающей гармонии человеческой души и желания с самим космосом? Кто мы – чужаки в чужой стране или законные обитатели Эдема? Даже самый ярый материалист среди атеистов-биологов понимает, что человек в силу необходимости представляет собой микрокосм, зеркало конечного и абсолютного.

Иначе Бог предстает для Моисея и израильтян. Он – призыв, звучащий от основания мира и обращенный к достойным: покиньте проторенный путь, последуйте своей опасной судьбе, станьте собой настоящими, подобно Аврааму и Сарре. Бог книг Исход, Чисел и Второзакония – это пылающий, живой феномен, встреча с которым производит глубочайшее преображение характера; это божественный импульс и голос, побуждающий человека стать предводителем народа и вечно повторять призыв, зовущий людей уйти прочь от тирана: сперва – в хаос пустыни, а затем – в землю обетованную. Это архетипическая модель нашего стремления, самой мотивации – истории нашей жизни – в ее цельной и зрелой форме. У Моисея тоже есть противник – как был он у Адама и Евы, а позже у Авеля. Отчасти это фараон, но если взглянуть более глубоко и отвлеченно – это искушение властью, а фараон – лишь воплощение этого заманчивого духа. Моисей применяет силу и принуждение, когда хватило бы убеждения и призыва, и непреклонная десница Бога не позволяет ему войти в обетованную землю, несмотря на десятилетия верного служения. В свете такой характеристики, данной божественному, становится насмешкой любое утверждение о том, что библейский Бог – тиран. Несомненно, Он сложен и многогранен, Он за пределами человеческого понимания – но Он не друг ни тирану, ни потенциальному рабу.

И, наконец, мы прочли историю Ионы – человека, который молчал, когда сам Бог велел ему поступить иначе. Смысл ее очень тонок, и в современном мире мало историй, способных вызвать больший резонанс, – а может быть, их и нет вовсе. Какова ее мораль? Каждый призван высказывать свое мнение, чтобы мир не страдал из-за отсутствия этой единственной и уникальной истины. Каждый, кто не предлагает лучшего, на что он способен, и скрывает свой свет и талант, оставляет в мире брешь, которую можно было бы заполнить, – и это его вина. Каждый в ответе за то, чтобы корабль государства оставался на плаву, – а также за то, чтобы раскаяться даже в глубинах ада и отправиться туда, где пытается проявиться судьба. Мы все знаем, что после ужасов XX столетия нет никакой разницы между лживым молчанием трусливых и добрых (но недостаточно хороших) и победой адских сил. Всем известно, что есть грехи, которые развращают не только душу, но и мир – это те самые преступления против человечности, на трансцендентной реальности которых настаивали судьи в Нюрнберге после ужасов Холокоста.

Нет ничего более реального, чем такое зло и добро, которое вечно ему противостоит, – и, следовательно, нет ничего более реального, чем правители соответствующих сфер. Мы знаем это. Все наши литературные произведения призваны стать репрезентацией этой идеи. Мы должны знать историю. Должны понимать ее. Должны прожить ее. Суть не в том, чтобы произносить святые слова ради пустой показухи. Дело в готовности уверенно предстать в своей наготе – а уверенность мы можем обрести лишь в добровольном завете с Богом. Если мы осмеливаемся говорить, значит, мы в то же время готовимся стать воплощением божественного Логоса, Словом, которое привело и приводит благосклонно упорядоченный космос в бытие; духом победителя хаоса и тиранического государства; выразителем мудрого совета во времена кризиса; динамическим процессом, который ведет потерянных через бесплодную пустошь. Это отражение Бога, это основа прав и ответственности мужчины и женщины, и это та мистическая сила, что пребывает на вершине, все время уходящей вверх, пока мы совершаем свои восхождения и спуски и продолжаем свой путь, обретая возможности и преодолевая кризис, – иными словами, находя сокровища и побеждая драконов.

Эти великие, сокровенные, неизменно памятные истории изображают Бога – и неизбежно описывают мужчин и женщин, вступающих с Ним в отношения или соотнесенных с Ним. Конечно, это не единственные характеристики божественного и не единственные драматизации тех, кто придерживается его предписаний, духа или принципов – или тех, кто терпит в этом неудачу. Мы коснулись важных альтернатив, исторических и современных – таких как «Энума элиш», миф, ставший предшественником, вариантом или параллелью наиболее архаичных рассказов о Боге, найденных нами в книге Бытия и в других местах – особенно в моментах, связанных с Его ролью победителя великого дракона, олицетворяющего хаос; мы рассмотрели великую историю Осириса, Сета, Исиды и Гора, мифы о которых сформировали Египет – страну, где древние евреи пребывали сперва как гости, позже как рабы, и из которой потом бежали; мы провели анализ сложных даосских концепций морального ландшафта как динамичного взаимодействия инь и ян, женского и мужского – или, если взглянуть глубже и шире, хаоса и порядка. Мы уже не говорим о многих других традициях, прекрасно исследованных и интерпретированных школой Юнга, Нойманна и Элиаде или, более того, представленных во многих других историях Ветхого и Нового Завета. О последнем – не раз возвращаясь к его предшественнику – мы еще поговорим в новой книге, которая появится в будущем.

Евангельские рассказы и сопровождающие их тексты, конечно же, продолжают описание Бога, начатое в более древних произведениях. В них говорится о Его полном нисхождении в страдающий человеческий мир – и о том, как Бог, подобно Аврааму, приносит в жертву Сына Божьего и в то же время – Себя Самого – чтобы даровать искупление, спасение, победу над смертью и адом и принести на землю волю Божию и Царство Небесное. В жизни и словах Иисуса драматизирован и точно описан образец возвышенного отказа от всего, что оказывается непригодным для стремления к совершенной гармонии, свойственной небесам, – которые могли бы распространиться на земле, если бы только мужчины и женщины соблюдали свой завет с божественным, осознавали свою истинную природу и принимали ответственность за прогулки с Богом. Это возвышенный дух, предстающий в самых разных характерах Бога и в максимально глубокой форме отражающий единый предельный монотеизм, – сведение всего в основу или вершину, которые предстают перед нами как главные движущие силы мужчины, женщины и самого космоса.

Во всех этих историях, этих драмах, этих описаниях цели – во всех этих словесных портретах – Бог представлен как единство, которое лежит в основании или находится на вершине. Без него приходит либо пустота – когда ничего не объединяет и не создает гармонию, отчего мир деградирует в анархию и хаос, – либо различные замены, которые немедленно налетают, подобно падальщикам, чтобы незаконно захватить власть: это дух, свойственный люциферианскому царству и порождающий багряного зверя вырожденного государства. Делает ли это божественное реальным? Это, в конечном счете, вопрос определения – и, следовательно, веры. Оно реально, поскольку стремление к нему позволяет вытерпеть боль, сдерживает тревогу и вселяет надежду, которая вечно рождается в нашем сердце. Оно реально, поскольку устанавливает благожелательный и понятный космический порядок – бесконечное пространство страшного каторжного труда или верной и честной игры. Оно так же реально, как сила, которая противится гордыне и призывает тех, кто приносит неправильные жертвы, к преклонению колен, – и так же истинно, как самые дальние пределы человеческой фантазии, устремленной к высшему изо всех сил.

Божественное реальнее, чем ад, которому оно противостоит. Оно реальнее, чем вся тоталитарная определенность и ее патологическое предложение жизни, свободной от бремени и долга, а значит, от приключений и смысла. Оно реальнее, чем власть; реальнее, чем импульс, желание, воля или каприз. Оно столь же реально, как сознание, которое борется с возможностями, предоставленными жизнью; столь же реально, как бремя решения, охватывающее каждый взгляд, каждую фразу, каждый шаг. Это дар искупления и примирения для всех заблудших; это основа прав, которые делают свободные страны и свободными, и желанными; это дух всех добровольных и плодотворных отношений – с самим собой, с мужем или женой, с ребенком, родителями, братьями и сестрами, с друзьями и соотечественниками. Оно столь же реально, как борьба с судьбой, неизбежно свойственная нашей жизни, независимо от того, как та разворачивается. При отсутствии веры у нас не будет восприятия; не будет оберегающих и вдохновляющих границ; не будет стойкости и движения вперед; не будет единства психики или общества – и не будет ни смелости, ни надежды.

Поэтому мы боремся с Богом по необходимости. Если мы делаем это, поднимая взор в небеса, то можем, равняясь на вечную реальность, прогуливаться с Богом, пока храним и украшаем райский сад. Если мы следуем по правильной жертвенной дороге, предлагая высшему самое лучшее, и держимся прямого и узкого пути, ничего не оставляя себе в плане ограниченных желаний; если мы прислушиваемся к зову совести и к призванию, – то наша жизнь может стать искупительным романтическим приключением и преобразить нас в исполинов, некогда ходивших по земле; в истинных Сыновей и Дочерей Бога, призванных творить дела еще превыше тех, какие совершил единственный Сын, явившийся во всей своей славе. И поэтому, в ответ блистательному Ницше, который, вторя шепоту змея в саду, настаивал на том, что человек должен создавать собственные ценности; в ответ нигилистам и гедонистам, которые поклоняются Вавилонской блуднице и тем самым рискуют уничтожить само удовольствие; в ответ материалистам и атеистам, которые отрицают даже логические выводы из своих же собственных исследований, посвященных руководящей роли глубочайших инстинктов, я говорю вот что.

Настало время, когда мы должны освободить то, что превыше всего, из бессознательного пребывания на самом дне, полностью осознать себя перед лицом сверхъестественных преображений, стремительно совершающихся в нашей жизни, и вновь установить наш завет с Богом, чьи волшебные слова придают структуру и нашему сознанию, и нашим обществам, – в той мере, в какой последние оказываются функциональными и эффективными. Настало время по-настоящему вступить в борьбу, пробудиться, вернуться к истокам и определить то место, которое предназначено нам как сознательным взрослым – впервые за все времена.

Бог умер?

Нет.

Deus renatus est.