Тем временем фараон умирает. Евреи остаются в рабстве, страдают и взывают к Богу. Услышав их, Бог вспоминает завет, который Он заключил с Авраамом, Исааком и Иаковом, и отмечает, что израильтяне не утратили веру. Моисей по-прежнему в изгнании; можно считать, что бывший пророк доволен, по крайней мере на данный момент. Он вдали от Египта, тирании и рабства. Он выскользнул из ограничений своего прошлого, из сложности своего двойного происхождения, от юношеских злоключений. Он свободен от любой опасности преследования или мести, счастлив, любим, окружен людьми, которые восхищаются его мужеством и полны решимости разделить с ним жизнь. В двух словах, он утвердился как взрослый человек со всеми сопутствующими обязанностями и преимуществами. Более конкретно и показательно то, что Моисей стал пастухом, заботящимся о стадах Иофора. Библейский пастырь – это тип героя, о чем мы уже говорили в третьей главе: он должен противостоять трудностям; быть один на один со стадом; создать путь, ведущий вперед; держать волков и львов в страхе и, в более общем плане, заботиться о «меньших сих» (см.: Мф 25:31–46) – это характерная черта действительно законной власти. Моисей стал мужчиной, успешно преодолев переход от импульсивной юности к ответственному, хотя все еще обычному взрослому возрасту. Безусловно, это шаг вперед и настоящее достижение, но этого недостаточно.

Итак, настает день, когда Моисей, ведя овец через пустыню, приближается к «горе Божией, Хориву» (Исх 3:1). Гора Хорив – это и гора Синай, вечное местопребывание лестницы Иакова, место, где земля и небо стремятся друг к другу; место, где соприкасаются история и материальный мир; место значимого совпадения или синхронности, где события выстраиваются в схему, которая поддается интерпретации; место, где магическое, чудесное или трансцендентное раскрывается в неотвратимом, в полном согласии со словами Христа:

Проси́те, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;

ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

И также в Откровении:

Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.

Связь между лестницей Иакова и горой Синай была явно выражена в некоторых средневековых мидрашах (традиционных еврейских комментариях к Торе) двумя способами: во-первых, концептуально, поскольку лестница, в сущности – это структура, соединяющая духовный мир, или небеса, с материальным миром, или землей (и в этом смысле она – эквивалент лианы или дерева, объединяющего два мира в шаманских представлениях, гораздо более древних, восходящих еще к неолиту); во-вторых, с точки зрения нумерологии, поскольку на иврите в словах «лестница» и «Синай» одинаковое число букв, и поэтому считалось, что они эквивалентны по смыслу.

Мы можем представить эту картину: одинокий Моисей видит нечто аномальное – и в нем пробуждаются любопытство и дух авантюризма. Нечто влечет его, пребывая на самом краю его внимания. Он решает сойти с проторенной дорожки и увидеть, что скрыто за пределами обыденности и предсказуемости – за гранью нормального благоденствия его уже устоявшейся жизни. О чем это говорит? Ни много ни мало о том, что Моисей (как и любой предводитель, поскольку Моисей – это архетип предводителя) – это тот, кто добровольно следует своему призванию. Призвание, возможно, лучше всего понимать как непосредственное и ощутимое проявление вечного завета между Богом и его народом. Почему мы говорим об этом именно так? Не в последнюю очередь потому, что так проявляется этот феномен (от греческого φαίνεσθαι: сиять). У всех есть проблемы – они одолевают нас, преследуют, донимают, призывают уделить им внимание. Неразрешимые тайны и непреодолимые препятствия постоянно возникают на нашем ландшафте. Почему одно волнует нас, а другое – нет? Может быть, потому, что нам просто необходимо решить некоторые проблемы – и неотвратимый инстинкт призывает нас либо делать это, либо мучиться ими без конца? Кто может сказать? Безусловно, столь же точным, экзистенциально или феноменологически, станет замечание, что наши проблемы выбирают нас, а мы выбираем их – и часто они в прямом смысле слова не позволяют нам остаться в одиночестве.

Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провел он стадо далеко в пустыню и пришел к горе Божией, Хориву.

И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает.

Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает.

Господь увидел, что он идет смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я, [Господи]!

Ветвящаяся форма куста или дерева – привычный символ жизни (отсюда ее самый известный вариант – дерево жизни). Огонь, в свою очередь (поскольку куст горит) – это проявление трансформации, а также нечто нуминозное; нечто, влекущее своим вечным танцем на грани предсказуемости; нечто, завладевающее произвольным и непроизвольным вниманием и зовущее к взаимодействию; нечто, сделавшее людей повелителями огня, а не жертвами его власти. Поэтому неопалимая купина – это амальгама трех вещей: бытия, особенно животворящего; становления, связанного с преображением; и феномена, игнорировать который очень трудно и рискованно. Все живое горит. Это метаболизм. Поэтому неопалимая купина – это одухотворенная жизнь, заключившая в себе дух бытия и становления; это стабильность и преображение в подлинную окончательную форму, свойственную всему живому; это дух, скрытый или частично проявленный почти при каждой встрече с тем, что вызывает наш интерес и влечет нас вперед. Неопалимая купина – это то же самое, что и живой посох Моисея, который по первому зову превращается в змею возможностей и хаоса (Исх 4:2–4 и 7:10–12), и посох Аарона, расцветающий в должный час (Чис 17:8).

Моисей сходит с проторенного пути и приближается к новой цели. Он уходит от предсказуемости – от забот текущего дня – в область возможности или потенциала, и сокровенные уровни реальности начинают проявляться перед ним. Так всегда, в большей или меньшей степени, происходит с теми, кто искренне внимает тому, что их манит. Это обретение сознания как такового. Так ученый, преданный делу, неодолимо очарован областью знания, множеством феноменов, влекущих его к себе, – и часто с ранних лет. Он исследует, он преследует, он ведет беседы, он читает книгу за книгой. Интерес обычно приводит к выбору специализации, поскольку увлеченный исследователь уходит в науку. Докторская степень, знак мастера и в то же время знак новатора в определенной сфере – это общепринятый маркер успешного исследования и начало стремления к узкой, но сокровенной цели, свойственного жизни упорного искателя.

Моя докторская диссертация и связанные с ней статьи были посвящены проблеме мужского алкоголизма – и, более конкретно, реакции на острую и опьяняющую дозу алкоголя. Если еще точнее, то моя исследовательская группа изучала влияние такой дозы на эмоциональную реакцию, как негативную, так и позитивную, как базовую (повышение спокойного настроения), так и спровоцированную (снижение тревожности при столкновении с незначительной угрозой). Исследование было целенаправленным и сосредоточенным на очень узкой проблеме. Группа, с которой я был связан (во главе с моим научным руководителем, доктором Робертом Пилем), изучала мужчин только в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет, выпивающих в компании, – нам не подходили ни трезвенники, ни закоренелые алкоголики. Их матери не должны были злоупотреблять алкоголем (у таких матерей часто рождаются дети с фетальным алкогольным синдромом, как в легкой, так и в тяжелой форме, и это усложняет причинно-следственный анализ механизмов семейной передачи). У мужчин в роду также должны были присутствовать биологические отцы, дедушки и по крайней мере еще один алкоголик первой степени родства по отцовской линии. Помните старую шутку? Область знаний специалиста становится все меньше и меньше, пока он не начинает знать все ни о чем. В такой критике есть доля циничной правды, но если фокус внимания сужается в искреннем стремлении к истине, то обратное более верно.

Вскоре я понял, что мои знания стали намного шире, поскольку я более точно и конкретно обозначил проблему, – так связаны цель, внимание и мудрость. Чтобы проникнуть в суть такого явления, как алкоголизм, мне пришлось изучить гораздо более общую склонность к наркомании и к формированию зависимости – и, кроме того, ознакомиться со сферой эмоций и мотивации, включая их нейробиологические основы, поскольку именно на системы, связанные с ними, влияют наркотики. В конце концов я начал анализировать механизмы самого восприятия, и по мере того, как я приближался к цели моего исследования, спрашивая себя: «Как реагирует на алкоголь человек, чьи предки по отцовской линии страдали от тяжелого алкоголизма, и что именно в его реакциях может отличаться от нормы и мотивировать развитие расстройства?» – мои знания ширились, пока то, на что я обращал внимание в мельчайших подробностях, не начинало восприниматься в связи со всеми остальными явлениями известного мне мира.

Если оставить в стороне конкретные знания, обретенные в поисках, – то что я узнал о том, как происходит само обучение? Я понял, что для тех, кому интересны «узкие» проблемы, границы неизвестного сперва определятся четко, и исследователи будут постигать тайну в обозначенных пределах, однако вскоре проявится наличие более широких ассоциативных сетей и причинно-следственных связей – неизбежной части рассматриваемого явления. Ничто не существует в изоляции. Любой феномен, изучаемый достаточно подробно, в конечном итоге говорит обо всем. Именно это понимает Моисей при встрече с неопалимой купиной: он со всем должным смирением внимает открывшейся тайне. Любопытно, что он снимает обувь. И сказал Бог: «Не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исх 3:5). Почему искатель подходит к святой земле и встает на нее – и более того, босиком? Во-первых, смысл в том, что он приближается к сути вещей и начинает постигать их основу, он уходит в глубины (или воспаряет в вышину); а во-вторых – он совершает это в готовности к смене цели и преображению идентичности.

Обувь означает класс, род занятий, цель, роль и судьбу – таковы, например, хрустальные туфельки Золушки, или рубиновые туфельки Дороти в «Волшебнике страны Оз», или «семимильные сапоги» из европейских народных сказок, которые позволяют владельцу одним шагом преодолевать большие расстояния. Снять обувь – значит отказаться от нынешней роли, соприкоснуться с основой бытия и подготовиться к следующему шагу, а устремление к этому – знак преображения в соответствии с призванием. Последовательная трансформация, сопутствующая такому призванию, – это приключение, в которое превращается жизнь. Именно это произошло с Аврамом, Сарой и Иаковом. Кроме того, призвание – это приглашение к лидерству, поскольку преображенный искатель обретает харизму: к его действиям проявят интерес, его слова услышат. Моисей серьезно, даже благоговейно относится к мерцающему блеску, привлекшему его внимание, и это позволяет ему соприкоснуться с глубочайшими проявлениями духа, от действий которого зависит сам мир.

Дух Божий взывает к Моисею из глубин. Что означают эти «глубины»? Существование сокровенной иерархии смыслов. Некоторые вещи значат больше, чем другие. Они важнее. Мы чувствуем это в беседе, в отношениях, в литературе. Наша связь с кем-то может быть поверхностной или глубокой, а наши разговоры – тривиальными или памятными и душевными, и последнее указывает, что с собеседником у нас сокровенные отношения. Отражение этого мы видим в таком явлении, как литературная глубина. Некоторые истории (романы, фильмы, биографические отчеты) легки и тривиальны – это простое развлечение, которое не требует усилий, удовлетворяет сиюминутный интерес и быстро забывается. Некоторые произведения, напротив, поражают до глубины души и меняют своих читателей или зрителей навсегда, иногда совершая «революцию». В презумпции веры существует иерархия зависимости. Мы говорили об этом, исследуя историю о Вавилонской башне. Некоторые идеи поверхностны. Их можно перемещать, смещать или даже игнорировать – это не повлечет почти никаких последствий. Другие (часто «принимаемые как данность») очень глубоки, и поэтому именно от них зависит обоснованность многих других идей.

Можно ли увидеть глубину на прозаическом примере? Представим супругов, спорящих о том, кто моет посуду и накрывает на стол на званом ужине в субботу. Можно предположить, что такие переговоры относительно тривиальны. Почему? Потому что от их результата мало что зависит и потому что разница в исходе (независимо от того, берет на себя ту или иную задачу муж или жена), скорее всего, не окажет большого влияния на брак ни сейчас, ни в дальнейшем. А что, если муж или жена решит уединиться с кем-то из гостей для дикого и внезапного секса – или захочет зайти еще дальше и начнет продолжительную связь с чередой таких встреч? Когда такая тайна станет явной, она, что почти безусловно, потрясет отношения до основания; поставит под сомнение весь смысл прошлого («С кем я в браке?»), разрушит настоящее («Что здесь творится?!») и превратит будущее в угрожающий хаос («Что, черт возьми, нам делать друг с другом теперь?»).

Нерушимость брачного контракта, призванного успокаивать тревогу и внушать надежду, обычно не ставится под сомнение в мимолетном конфликте, связанном с распределением домашних дел. Однако верность партнера – это аксиома уровня «очевидных истин»: брак и все его следствия определены на основе абсолютных соглашений, и отсутствие внебрачной сексуальной и эмоциональной вовлеченности почти неизбежно становится одним из них. На самом деле во многих отношениях это центральная, или главная черта постоянного интимного союза, составляющая брак как таковой, – или, по крайней мере, одна из немногих таких черт. Это базовая ценность, от которой зависят все другие ценности, характеризующие брак. Нет верности – рушится все. Именно это определяет глубину в психологическом и практическом смысле: чем глубже идея, тем больше других идей зависят от нее. Иными словами, чем глубже аксиома, которая лежит в основе договора или понимания, тем больше она формирует воспоминаний о прошлом, осознания в настоящем и планов на будущее. Таким образом, чем глубже элемент контракта, тем сильнее становится тревога и тем страшнее крушение надежд, когда происходит предательство. Это возвращение энтропии, о которой говорят психофизиологи, – или новое появление великого дракона, олицетворяющего хаос в мифологической вселенной.

Поэтому мы приближаемся к священной земле, когда нисходим в глубины (или поднимаемся ввысь) к тому, что зовет нас. Священное – это то, что поражает нас, когда мы сталкиваемся с ним: его постижение рождает благоговейный трепет; оно просвещает, отсекает, сжигает, преображает. Трансформирующая сила глубин идентична Логосу, который парит над бездной, отделяет пшеницу от плевел и овец от козлов и обращается во все стороны, словно страж Эдема. Моисею заповедано испытывать все большее смирение по мере того, как он приближается к истине и готовится соприкоснуться с основой бытия и становления – и он подчиняется. Святость места, к которому он стремится, возрастает наравне с глубиной – по определению. И наконец в его истории – в этой ее части – совершается кульминация. Он находит тот же единый дух, прежде взывавший к его праотцам: «И сказал [ему]: Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова. Моисей закрыл лице свое, потому что боялся воззреть на Бога» (Исх 3:6). Непрестанное смирение в погоне за глубиной – еще одна характерная черта истинного исследователя и искателя приключений. Готовность отказаться от всех претензий на знание и моральную мудрость ради истины – необходимое условие для дальнейшего просвещения. В отвлеченном смысле это эквивалентно снятию обуви – принятию преображения идентичности. Моисей принес в жертву свое прежнее «я» на алтаре обновления. Само божественное говорит с ним из пепла. Это возродившийся феникс, чьи слезы излечивают от парализующего взгляда василиска.

Именно те, кто честно внимает зову и все глубже постигает то, что открывается их взору, доходят до сути вещей. Именно такие люди становятся настоящими предводителями – теми, к кому добровольно обратятся другие, особенно во времена кризиса. Так происходит, поскольку они, стремясь к истине, открыли тайну, которую необходимо познать, – но другие еще не сделали этого или отказались это сделать. Именно умение назвать превратности настоящего своими именами и наметить дорогу в будущее, способную увлечь других, составляет суть подлинного лидерства – а не поддельного, основанного на принуждении и страхе. В словах тех, кто смотрит в глубину, слышится странный авторитет, которым обладают эти люди. Эту способность очень часто приписывают самому Христу – скажем, в евангельском фрагменте, завершающем Нагорную проповедь: «И когда Иисус окончил слова сии, народ дивился учению Его, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф 7:28–29). И в другом месте: «И приходят в Капернаум; и вскоре в субботу вошел Он в синагогу и учил. И дивились Его учению, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники» (Мк 1:21–22). Иисус обладает авторитетом того, кто совершил дело и действительно знает. Его уверенность непоколебима, ему не нужна никакая вычурность, – и все благодаря тому, насколько глубоко он проник в тайну и насколько полно преобразились его идеи и характер: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф 5:37). Именно поэтому судьба Моисея – будущего вождя – становится все более неумолимо очевидной, поскольку его встреча с неопалимой купиной продолжается:

И сказал Господь [Моисею]: Я увидел страдание народа Моего в Египте и услышал вопль его от приставников его; Я знаю скорби его

и иду избавить его от руки Египтян и вывести его из земли сей [и ввести его] в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед, в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, [Гергесеев,] Евеев и Иевусеев.

И вот, уже вопль сынов Израилевых дошел до Меня, и Я вижу угнетение, каким угнетают их Египтяне.

Итак пойди: Я пошлю тебя к фараону [царю Египетскому]; и выведи из Египта народ Мой, сынов Израилевых.

Вождь всегда смело противостоит тирану, неодолимо увлекает своей речью и ведет порабощенных через пустыню неизвестности к обетованной земле. Моисей, истинно смиренный, не верит, что он для этого подходит. Часто к «власти» стремятся те, кто совершенно к ней непригоден, и их мотивы редко выходят за пределы самовозвеличивания и служения своему ограниченному «я». Все обстоит иначе, когда люди сами просят кого-то стать их вождем, чувствуя, что это будет им во благо; и все совершенно иначе, когда преображение, сопровождающее намеренный поиск, создает характер настолько мощный, что он предопределяет судьбу вождя. Что же касается недостатков в способностях и характере, свойственных даже тем, кто избран глашатаем божественных истин, то Бог не принимает их как оправдание бездействия. Какой отсюда вывод? Какими бы талантами мы ни обладали, мы должны использовать их и делать все возможное, несмотря на все свои недостатки. Поэтому Бог велит Моисею заявить о своем наследии, провозгласить родство с Авраамом, Исааком и Иаковом и занять свое место в ряду великих пророков.

Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий [Иегова] послал меня к вам.

И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род.

Пойди, собери старейшин [сынов] Израилевых и скажи им: Господь, Бог отцов ваших, явился мне, Бог Авраама, [Бог] Исаака и [Бог] Иакова, и сказал: Я посетил вас и увидел, что делается с вами в Египте.

Настоящий вождь должен объединиться с главными духами прошлого и воплотить в себе – в своих делах и речи – принципы, вдохновлявшие тех, кто творил мир в начале, будь то Бог или человек. В противном случае он становится глупой марионеткой своих желаний и пороков – или рабом беспечных прихотей, как стал им Аарон, брат Моисея (Исх 32:1–35). Связь с прошлым – это мотив «спасения отца из чрева чудовища». Мы видим его и в «Пиноккио», где кукла освобождает доброго Джеппетто из брюха кита – из глубин, и в «Короле Льве» – правда, в последнем случае перед нами метафорический образ правильной вершины, а не основы: Симба видит отца на небе, ставшего единым целым с солнцем. Затем воскресший Муфаса рассказывает сыну о нем самом и о его судьбе: молодой лев должен отказаться от рабского подчинения своим мимолетным юношеским капризам, принять ответственность и выйти на бой с узурпатором – тираном Шрамом, злобным братом короля. Это видение и голос приходят к нему, когда он оказывается на дне самой глубокой пропасти в своем изначальном путешествии, – том, которое начал и направил шаман Рафики, ударивший Симбу по голове животворящим жезлом власти, чтобы привлечь его внимание.

Именно так Симба со временем становится воплощением отцовского духа – источника всех благих качеств любого из отцов. В отличие от Шрама, он решает не звать к себе дух горькой убийственной обиды и не вступать в сговор с Каином. Он поступает иначе: открывается для пребывания Святого Духа, отпускает прошлое, ставит цель, упорядочивает жизнь и добровольно идет в землю тирана на последний бой. Именно это и происходит с Моисеем – или именно это он добровольно к себе приглашает – во время необычной встречи с неопалимой купиной. Такие истории указывают и настоятельно повторяют, что истинный вождь – это не революционер. Он восстанавливает подлинный завет или договор, всегда направлявший человечество. Его дух сонастроен с тем, что всегда было великим. Он обновляет, а не разрушает и не перестраивает радикально и высокомерно; он может определить и сохранить то, что действительно питает, и предложить это народу. Его можно принять за революционера лишь тогда, когда общество, против которого он выступает, забыло так много и так развратилось, что добро в нем проявляется как шокирующее откровение.

Именно так приходит истинный вождь. Он говорит с вечным голосом Великого Отца и подает хлеб и воду, утоляющие всякий голод и всякую жажду. Он ведет свой народ от тирании и рабства – пусть и через пустыню – к обетованной земле. Такая тирания и рабство существуют на каждом уровне психологической и социальной иерархии: мы тираним себя и трусливо прислуживаем собственным желаниям; мы пресмыкаемся перед женами, мужьями, детьми, братьями, сестрами и друзьями или ведем себя с ними как деспоты. Мы создаем предприятия ради эксплуатации рабов-наймитов; мы стремимся в политику, чтобы получить желанную власть и ублажить свою корысть. Истинный вождь – и, если взглянуть в корень, характер истинного вождя – всегда и везде противостоит тирану и рабу, а также духу, который вдохновляет обоих. Такой уход от соблазнов власти и подчинения – это вечное путешествие в землю обетованную: «И сказал: Я выведу вас от угнетения Египетского в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, [Гергесеев,] Евеев и Иевусеев, в землю, где течет молоко и мед» (Исх 3:17).

Бог, обращаясь к Моисею, определяет себя как принцип бытия и становления. Смысл еврейской фразы, приведенной здесь, трактуется по-разному, отчасти из-за неопределенности времен, однако все ее потенциально обоснованные толкования призваны яснее обозначить облик героя – Того, кто говорит: «Я тот, кто я есть», «Я стану тем, кем я выберу стать», «Я Тот, кто существует», «Я есмь Сущий», «Я стану тем, кем пожелаю», «Я создаю то, что я создаю» или «Я буду тем, кем я буду». Перевод не способен передать даже все смыслы еврейского

er: чаще всего слово переводят как «кто», но его значение зависит от контекста и может быть прочитано как тот; который и где. Все эти вариации, возможно, верно было бы понимать как многомерную характеристику конечной реальности. Она не может быть просто бытием, поскольку то, что существует, постоянно меняется и преображается. Она не может быть и случайным становлением, поскольку будущее в достаточной степени ограничено прошлым, отчего в нем неизбежно – и слава Богу! – царит определенная предсказуемость (проявленная в одних феноменах сильнее, чем в других).

Возможно, Бог представляет себя как дух, скрытый за бытием и становлением; как дух божественного творчества; как предельное основание реальности; как нечто, скрытое за простой видимостью (будь то прошлое, настоящее или будущее); как нечто, неизменное во времени. Вместе с этим описанием, или, лучше сказать, откровением приходит настойчивая мысль: тех, кто не поклонится этому высшему принципу, ждут страдания или истребление (или еще более страшная участь), независимо от их земного статуса, и что правильно устроенным государством называется то, в котором царит благоговение перед наивысшей реальностью. Фома Аквинский, в соответствии с этой формулировкой, представлял вселенную в виде каменных ступеней, ведущих от низшего к высшему – отзвуки лестницы Иакова – а на вершине находился Бог, создатель этих ступеней. Материя проявляется в форме; жизнь – то есть человеческий опыт – в воспроизведенной возможности осуществления. Бог, по определению (данному им самим в книге Исход) – это основополагающий союз материи и жизни. Бог, чистая реальность, Actus Purus, – это модель действия, непременно отражаемая в любом акте (и делающая его таковым); это совершенство, благодаря которому становятся возможными все его отражения (и не в последнюю очередь все прекрасные вещи); это бытие и становление, присущие всему, что существует и возникает.

Возможно, уместно провести аналогию с музыкой, где все произведения объединяет общий принцип или дух. Он присутствует в каждом из них, и о его проявлении мы узнаем, когда то или иное произведение исполняется с определенной предсказуемостью и постоянством, а также с элементом неожиданности. Таким образом, каждая композиция – это проявление баланса между бытием, или порядком, и становлением, или хаосом, и в то же время – это проявление более глубокого принципа, который вечно позволяет этим двум царствам вступать в игру. Кроме того, каждое музыкальное произведение воплощает один элемент вселенной потенциальных музыкальных форм – или, вернее сказать, придает ему облик. Эта вселенная – некая «небесная» или имплицитная реальность; реальность вероятных форм, в которой отражается весь спектр вариаций, определяющих музыку. Подобным образом и космос разворачивается в соответствии с набором правил, которые и становятся отражением Абсолютного Принципа, если они в конечном счете непротиворечивы, а также взаимно соотносятся друг с другом и поддерживают друг друга. Интуитивное понимание этой идеи заставляет ученых постоянно стремиться к созданию великой единой теории, свободной от внутренних противоречий. Такая цель, в широком смысле, определяет и культурные начинания: «объединение» – необходимое условие для любой социальной организации на каком угодно уровне, будь то семья, сообщество, город, государство. Это во многом подобно влечению к патологической идеологии интеграции (в худшем случае), метанарративу или все более обоснованному и плодотворному объединяющему монотеизму.

Может ли мир быть другим? Может ли реальность представлять собой множественность – и не раствориться при этом в невозможном непримиримом хаосе? Как проложить путь вперед, когда распадаются сами основы? Более того, возникает еще один вопрос, настолько же важный: может ли адаптация к реальности требовать чего-либо иного, кроме глубочайшей сонастройки с ее сокровенным объединяющим принципом – или даже его воплощения? Если в основу положено то, что вечно, неизменно и, следовательно – по определению – наиболее надежно, тогда никакое явление, претерпевающее изменения в зависимости от времени или места, не может по праву считаться самым реальным. В трудные времена необходимо возвращаться к основе. Конечно, сложно понять, что остается неизменным в бесконечных жизненных метаморфозах, но очевидно, что определенное постоянство центра позволяет как поддерживать направление (на пути к нему), так и сдерживать тревогу, возникающую из-за непредвиденных перемен. Мы хотим постоянства в самом главном от наших жен или мужей, детей, друзей – и от самого мира; без него мы утрачиваем любой ориентир. Именно поэтому в первом из трех ответов, данных Богом Моисею, звучит намек на несравненность («Мне нет равных») и завет («Я буду с тобой»).