Обозревши русских декадентов в общем, остановимся на пятерых из них — гг. Добролюбове, Брюсове, Емельянове-Коханском, Бальмонте и Мережковском в частности.

Самым „декадентским“ из всех является бесспорно г. Добролюбов. Это русский Метерлинк. Он даже пишет преимущественно не стихами, а так называемой кадансированной прозой, усвоенной этим французским поэтом. Г. Добролюбов самый непонятный из русских декадентов. Про него говорят, что для истолкования его творений надо приглашать критика-декадента. Но на деле для понимания г. Добролюбова не надо ничего, кроме смелости видеть только гадость там, где ничего другого не вложено. К сожалению, чувство приличия заставляет воздерживаться от разъяснения самых типичных для г. Добролюбова произведений: „Я“ и „А... М... Д...“, так как смысл их уж очень непристойный.

Общее содержание произведений г. Добролюбова „Natura naturans — natura naturata“—несколько мистического характера. Мистика вообще легко вяжется с порнографией — так как обе требуют туманного символического способа выражений. Первая часть „Natura naturans“ —это словословие в честь божественного начала природы, дающего ей жизнь. Само по себе оно напыщенно и скучно; но в нем есть намеки на библейскую легенду, придающие всему этому славословию грязный и кощунственный характер, тщательно замаскированный вычурной формой и тем, что о сюжете можно догадаться собственно только по эпиграфам, представляющим ссылки на картины и музыкальные термины. Впрочем, в ряду этих рискованных по мысли и по форме стихотворений попадаются порой искренние строки. Так, например, производит свежее впечатление „Стих о Мадонне“ из концерта „Divus et Miserrimus“. Эпиграфом этому стиху поставлено название картины Рафаэля „Madonna del cardelline“ и сделано музыкальное указание Allegro:

Во второй части Natura naturata, помещенной, очевидно, только в отрывках, даются картины природы. Их немного и они плохи. И по форме, и по манере письма это неумелые подражания Верлену. У последнего поэта есть несколько картин бельгийских городов, в которых намечены только пятна, представляющиеся только взору при взглядах на город, но эти пятна такие яркие и так искусно подмечены, что хотя не видел самих городов, ясно представляешь себе, в чем дело. Г. Добролюбов пробует тоже сделать для Петербурга; но вот каким у него выходит например

Невский при закате солнца

Тут что ни слово, то неправда. Какая влага на Невском? Где на нем башни? Пешеходы Невского отличаются быстрой походкой, а вовсе не медлительны. Не говорим уже о „высших призраках“, какими представляются дома г. Добролюбову, и о каком-то листе на окне. В конце сам поэт должен сознаться, что картина ему „непостижна“. Если так, зачем же он берется истолковывать ее читателю? Зато, начиная от размера, кончая эпитетами — все стихотворение рабское подражание манере Верлена.

Г. Брюсов тоже охотно подражал Верлену и понимает его едва ли не меньше, чем г. Добролюбов. По крайней мере перевод „Романсов без слов“ Верлена будет служить вечным памятником непонимания французского поэта г. Брюсовым. Не говоря уже о том, что г. Брюсов произвольно менял размеры в стихах Верлена, — хотя в „Romances sans paroles“ именно размеры-то играют главную роль, — самый смысл искажен, выражения переданы грубее и не с тою смелою точностью, какою отличается французский поэт. Попадавшиеся в периодических журналах переводы Верлена, сделанные Ф. Соллогубом, А. Давидовой и А. Кублицкой-Пиоттух, не претендующих на звание декадентских поэтов, несравненно лучше передают дух французского поэта.

Что касается „Chefs d’oeuvre“, то кроме предисловия и двух — трех стихотворений, в которых играют роль криптомерии и орхидеи, в них мало собственно декадентского. Г. Брюсов отличается от остальных современных поэтов только небрежным стихом да неумелыми сравнениями и неточными выражениями. В первом отделе книги „Осенний день“ рассказывается в довольно общепонятных выражениях прогулка поэта с его новой возлюбленной за городом по тем местам, где он когда-то гулял с прежней своей возлюбленной, теперь умершей и забытой. Иные из стихотворений были бы даже трогательны, еслибы их не портили неудачные выражения. Так, например, прочувствованно то место, где говорится о том как новая подруга плакала на могиле прежней любви своего милого:

Отделы „Криптомерии“ и „Последние поцелуи“ более „декадентское“, так как изобилуют стихотворениями, посвященными тому „туманному свинству“, которое так характерно для русских декадентов.

Г. Емельянов-Коханский даже и вовсе не декадент. В его стихах нет никакого тумана, хотя есть свинство. Из предисловия к его книге видно, что он когда-то работал для мелкой прессы, куда поставлял юмористические (?) стихи; ему принадлежат несколько цыганских романсов. „Обнаженные нервы“ не имеют ничего общего ни с своим заглавием, ни с своею декадентскою внешностью. Это — просто весьма пошлые и ординарные стихи нахала, составленные из банальных и избитых фраз на банальные и избитые темы. Несмотря на небольшой объем сборника, его тяжело дочитать до конца — до того все это пошло и ничтожно.

Таковы три из наиболее „прославившихся“ поэтов исключительно декадентского направления. Ближайшее знакомство с ними отнюдь не свидетельствуют о их глубине и тонкости. Все они весьма заурядные стихоплеты и не имеют ни одной оригинальной мысли в голове — все чужое, взятое напрокат. Некоторые считают этих поэтов сумасшедшими. Этого отнюдь нельзя сказать. Небольшие излишества in Baccho et in Venere не делают еще человека безумным. Странная форма выражений кажется странной только для незнакомых с французскими декадентами и мистиками начала этого века. Цинизм же, с которым эти поэты рассказывают о своих низменных похождениях и даже хвастаются ими, тоже не представляют чего либо необычайного. Они хотят известности, известности во что бы то ни стало. Но среди легиона современных поэтов, когда писание стихов стало теперь занятием не более почетным и не менее доступным, чем в старину вышивание на пяльцах, такие господа, как Добролюбов, Брюсов и Емельянов-Коханский, были бы совсем незаметны. Надо что нибудь бьющее на эффект, странное — и вот эти поэты принялись вымучивать дикую форму для своих вдохновений, действовать на смутное и испорченное воображение читателей. Г. Емельянов-Коханский ограничился декадентской внешностью и заглавием, и пустые и ничтожные стихи этих поэтов пошли, нашли себе спрос и, кто знает, — у нас все возможно — даже поклонников...

Скорее можно думать, что эти господа не только совсем не сумасшедшие, но даже очень себе на уме и ловкие. Известности они ведь, действительно, добились, хотя трудно завидовать такой известности. Ведь вот, например, князь Мещерский не только известность, но даже знаменитость, но немного лестного в этой знаменитости.

Кроме трех только что разобранных декадентов по преимуществу, необходимо упомянуть еще о двух декадентах случайных — гг. Бальмонте и Мережковском. Грустно видеть этих даровитых поэтов в хвосте жалких подражателей французских декадентов. Оба они, и г. Бальмонт, и г. Мережковский, люди образованные, серьезные. Г. Бальмонт переводит Шелли и Эдгара По — нельзя сказать, чтобы вполне безукоризненно, но во всяком случае прилично; в некоторых его оригинальных стихотворениях слышится опытный стихотворец, а иногда даже и искренний талант, а между тем от его стихов веет часто нездоровой бодлеровской манерой. Г. Бальмонт, очевидно, полагает, что он вносит что-то новое, свежее в русскую лирику. Жестокое заблуждение! Отношения Бодлера к женщине, которые всего охотнее и заимствуются у него русскими подражателями, пошлы и жалки. Бодлер был парижанин и не знал иных женщин, кроме продажных. Он сказал новое о них слово, потому что впервые стал говорить о них и в стихах, как о продажных женщинах, а не о святых жрицах Пафоса, под каким именем прежде любили прикрывать распущенность. Но со времен Бодлера общество развивалось в нравственном отношении. Теперь не только исчезает культ баядерок, но перестают находить байроническую прелесть в самой себя осуждающей распущенности. Поэт, чтобы быть современным, на высоте общественных идеалов века, должен воспевать чистую любовь, основанную на доверии и на духовном общении на всю жизнь. Этого не хочет понять г. Бальмонт и спешит попрежнему „гной душевных ран наружу выставлять“, забывая, что уже прошла пора пугать общество их видом, а надо дать ему нечто положительнее.

Еще досаднее смотреть на примыкание к декадентам Д. С. Мережковского. Его нельзя считать вполне оригинальным поэтом, но во всяком случае это один из самых образованных и способнейших наших литераторов. Его переводы из греческих трагиков, правда далекие от того, чтобы не желать лучших, надолго останутся ценным вкладом в русскую переводную литературу как по красоте стиха, так и по точности передачи. Последний роман Д. С. Мережковского „Отверженный“ свидетельствует о глубоком изучении поэтом истории; некоторые места из этого романа поражают силой и яркостью изложения, и хотя под древней тогой героев „Отверженного“ и сквозят современные лица и порой г. Мережковский даже переносит на античных героев анекдоты о современных нам русских деятелях, тем не менее этот роман одно из самых замечательных произведений нашей беллетристики за последнее время. Как поэт, г. Мережковский с самого выступления своего на поприще русской поэзии выказал себя искусным стихотворцем и умелым выразителем господствующих в обществе идей. Первые стихотворения г. Мережковского написаны в период увлечения раздутым Надсоном и так искусно подражают манере этого поэта-нытика,что трудно иногда отличить одного поэта от другого. Последующие стихотворения г. Мережковского, написанные им в университете, были проникнуты строго научным духом и давали прелестные иллюстрации к естественно-историческим идеям, господствовавшим в то время. Около того же времени появились и буддийские легенды г. Мережковского, во многом уступающие произведениям Эдвина Арнольда в этом роде, но все же весьма значительные.

Эпические и драматические произведения г. Мережковского были менее удачны. В последнее же время г. Мережковский увлекся декадентством, отрицанием науки, дешевым мистицизмом, словом, вооружился дряхлым арсеналом современной французской поэзии, стал провозглашать, что мудры только безумцы, в науке стал проповедовать реакцию, в поэзии „чистое искусство“ и стал писать подражания Метерлинку и Малларме, самые удачные из всех, какие нам приходилось читать в русской литературе, но ничтожные уже потому, что ничтожны самые образцы подражания.

Это краткое curriculum vitae г. Мережковского показывает, что при своей способности усвоят современные ему идеи и при несомненном стихотворческом таланте он мог бы стать в ряду любой школы поэзии и сделать ей честь своим присутствием. Весьма жаль поэтому, что он избрал знамя, которым в сущности прикрывается лишь бессильная на лучшие задачи бездарность, уничтожающая все правила поэзии не потому, что ей в них тесно, а потому, что они для нее тяжелы.