Транспорт уже стоял на обводной дороге, но посадка еще не началась: ожидали машину ГАИ, она должна возглавить колонну, упрекая через громкоговоритель непутевых водителей, не понимающих, что пионеры торопятся домой из лагеря, а значит, им надо уступить дорогу. Так положено по закону! Автобусы нам подогнали самые обычные, рейсовые, зато по-первомайски украшенные маленькими красными флажками, торчащими, словно рожки, над кабинами. Все-таки заботливое у нас государство! Шоферы разлеглись на травке и курили, наслаждаясь природой, которая уже начала уставать от долгого лета. Один пожилой водитель даже разулся, снял носки и, шевеля пальцами, с удивлением рассматривал желтые, окаменевшие ногти на ногах.

Аккуратно причесанная Анаконда поглядывала на часы и сердилась из-за задержки. Не терпится им от нас избавиться! Торопятся. Мы еще только шли с завтрака, изучая в пакетах выданный в дорогу сухой паек: вареное яйцо, бутерброд с сыром, два соевых батончика и яблоко, – а уборщицы и нянечки уже выносили из палат охапки серого белья и матрасы с большими желтыми пятнами – следами недержания. В первом корпусе завхоз Петр Тихонович вставлял в раму стекло: видно, там ночью тоже ребята власть подухарились. Физрук Игорь Анатольевич тащил в подсобку, с трудом удерживая в руках, четыре футбольных мяча, их выдали в начале смены под расписку вожатым. От «белых домиков» шибало свежей хлоркой, щипавшей глаза.

Нарядная и непривычно счастливая Маргарита, отдыхая от дел, вела за руку по дорожке свою едва ковыляющую малышку, девочка таращилась на нас глупыми глазами, круглыми от беспрестанной новизны.

– А это – ребятки, пионеры, – воркующим голосом объясняла Званцева. – Они уезжают. Ту-ту! Скажи «ту-ту»!

Странные люди – родители! От чрезмерного чадолюбия у них что-то делается с головой. Ну как ребенок может сказать «ту-ту», если во рту у него пустышка, похожая на пятачок Наф-Нафа?

С Поля доносились глухие удары, словно кто-то пыром, неумело бил по мячу. Это бухгалтер Захар Борисович, оторвавшись от трескучей счетной машинки, смешно подпрыгивая, сам с собой играл в пионербол, воспользовавшись тем, что на вытоптанной площадке вокруг столба в кои-то веки нет детей. Вскоре ему на подмогу подоспел снабженец Коган, и началось сражение.

Лысый Блондин, высунув от чувства ответственности язык, закрашивал серебрянкой ржавые наплывы на металлическом флагштоке. «Дружба», забывая о нас, готовилась к третьей смене, она заранее уже любила тех новых ребят, что приедут сюда через два дня. Обидно чувствовать себя отрезанным ломтем! Хотя… Если тете Вале не дадут отпуск, я скоро вернусь, вернусь… Не скучайте, березы!

Мы забрали чемоданы из кладовки и в ожидании отбытия расселись на краю Поля, недалеко от ворот. Каждый отряд образовал небольшой табор с пожитками. Вожатые и воспитатели, превозмогая понятную после ночного сабантуя оторопь, старались чем-то занять изнывающих детей. Малышню пытали загадками: «Сорок одежек и все без застежек?»; «Сидит девица в темнице, а коса на улице?» Те, что постарше, играли в города: Пенза – Ашхабад – Душанбе – Ереван – Новосибирск – Курск – Караганда – Алма-Ата – Ашхабад… Было!

Между «таборами» бродил, пошатываясь, Юра-артист, он попытался организовать подвижные игры на свежем воздухе – «ручеек» для мелюзги и «конный бой» для старших. Подавая пример, Юрпалзай предложил Голубу сесть на него верхом и пригнулся, подставляя спину. Коля вскочил, и оба, хохоча, рухнули в траву. Анаконда рассердилась и велела утащить артиста с глаз долой. Уводимый вожатый второго отряда трагически бормотал что-то про бесценные минуты детского досуга, растраченные напрасно.

– Где ж эти чертовы орудовцы? – ругался Семафорыч.

– Звони в ГАИ! – приказала директриса, и Виталдон стремглав бросился исполнять.

Тая из Китая сидела на стуле, принесенном из клуба, и, ворочая баян, играла сборную солянку из любимых наших песен, не строевых, а задушевных. На ее невыспавшемся лице светилось счастье, ведь на пересменок она поедет в Москву – к Аристову. Кто-то из пионеров, не выдержав, затянул под музыку:

– Клевая песня? – подсев ко мне, сказала Нинка. – Самые лучшие песни про любовь.

– Угу, – согласился я, наблюдая за тем, как все тот же наглый Пунин, затесавшись в наши ряды, пытается развеселить печальную Ирму.

– А ты хоть знаешь, кто вас измазал? – хихикнула Краснова и, послюнив палец, без спроса стерла с моей шеи оставшееся пятно пасты.

– Кто? – вяло спросил я, удивляясь, что после вчерашней переписки она ведет себя как ни в чем не бывало. «Плюнь в глаза – божья роса». Счастливый характер!

– Ни за что не догадаешься! А я знаю!

– Откуда?

– Я же не спала. Сначала в почту играли.

– Ну и как?

– Замнем для ясности. Это только в песнях веснушки помогают в личной жизни…

– Они тебе очень идут! – наврал я, содрогаясь от того, что Пунин приник слюнявым шепчущим ртом к самому уху Несмеяны.

– Ладно врать-то!

– Ну и кто же нас перемазал?

– А ты сначала скажи, за что Жаринову темную устроили?

– Чтобы не нарушал тайну переписки!

– Нормально! Чьей переписки?

– Так, вообще…

– Ясненько. А за что тебе десять горяченьких всыпали?

– Откуда вы все там про нас знаете? – удивился я, устраиваясь на траве так, чтобы не чувствовать последствий вчерашней экзекуции.

– От верблюда! Я же почтальонила и от вашей двери почти не отходила, чтобы про Ыню дослушать. Чем закончится, скажи, будь человеком!

– Они поженятся.

– Я так и думала. А богатырям разводиться можно?

– Нельзя, – ответил я и заметил, как бледная, почти зеленая Ассоль, брезгливо оттолкнула Федора, пытавшегося ей что-то сказать.

– Это хорошо, – вздохнула Нинка. – Мама говорит, при Сталине за развод в тюрьму сажали.

– В семейную камеру. А у них, по-моему, ночью что-то произошло. – Я кивнул на Амбала и Вилену.

– В последнюю ночь всегда что-то происходит. Кто-то ссорится, кто-то – наоборот. – Она незаметно показала на Голубя и Эмму Львовну.

– Врешь, он ей в сыновья годится!

– Ну и что? Любви все возрасты покорны.

– Да ну тебя! Эмаль – солидная женщина.

– Ага, видел бы ты, как эта солидная женщина хихикала, когда они на дело пошли.

– Какое дело?

– Пастой вас мазать – вот какое! Сильно же вы их за смену достали! Только ты никому не говори!

– А Лемешеву?

– Никому. У нас с тобой может быть хотя бы одна тайна на двоих?

– Может.

И тут я понял, откуда у Голуба оказался лишний тюбик для Поступальской, помешанной на белых зубах. Значит, у них с Эммой замысел нас перемазать возник давно. Ну и ну! Не ожидал… Как дети!

Игорь Анатольевич и медсестра, накренившись, принесли большой бидон. Дети, от безделья начавшие всухомятку жевать дорожные пайки, потянулись на водопой. Повсюду валялась белая шелуха, не смолкал треск проверяемой на прочность скорлупы. Состязание увлекательное, и тут есть свои секреты. Надо ладонью обхватить яйцо как можно ближе к острому, боевому концу и хряснуть противника опережающим, чуть скошенным тычком. Техника, отработанная поколениями!

– Теплового удара в последний день мне не хватало! – Зинаида Николаевна из-под руки с ненавистью посмотрела на солнце, пылавшее в безоблачной синеве.

– Маленьких надо увести в тень! – распорядилась Анаконда. – А лучше посадить в автобусы!

– ГАИ выехало! – доложил, примчавшись, Виталдон.

– Да что ж такое! Скажи этим влюбленным пингвинам, чтобы не выясняли отношения на глазах у детей! Развели тут шекспировский бардак! – Директриса гневно кивнула на Ассоль и Амбала, продолжавших ссориться.

– Сию минуту, – подхватился Виталдон.

И я отчетливо понял, что в следующем году старшим вожатым ему не быть.