…Сочиняя на ходу семнадцатый подвиг, я впаривал пацанам про то, как Ыня на ковре-самолете устремился за Фантомасом, угнавшим истребитель последней модели. Злодей оглядывался и злорадствовал, издавая известный всему Советскому Союзу утробный смех: «Хэ-хэ-хэ!» Но он не знал: если три раза топнуть по ковру-самолету, дунуть-плюнуть и громко сказать: «Но-о, залетный!», он сразу же переходит на сверхзвуковую скорость. Ыня спрятал верного Комара-пискуна в боковой карман, чтобы не сдуло встречным потоком воздуха, и…
Но тут в дверь тихо постучали. Я на всякий случай замолчал. Стало слышно, как в тишине поскрипывают половицы, словно возвращая шаги, накопленные за день.
– Тихо! – скомандовал Жаринов. – Голубь, наверное, проверяет. Тяпнул стакан и прибежал позырить. Хитрый, сволочь.
– Не похоже, – засомневался Пферд.
– Зассыхин, узнай!
Засухин покорно встал, прошлепал босиком к двери, осторожно выглянул и скрылся в прихожей. В лунном свете его темный силуэт был словно очерчен серебристой каймой.
– Ну, что там? – раздраженно спросил тираннозавр, когда гонец вернулся.
– Почта! От девчонок!
Все встрепенулись, а некоторые даже вскочили с кроватей. Засухин осторожно, как тарелку горячего супа, держал в руках пилотку, набитую записками.
– Ого! Давай сюда! – приказал Аркашка.
В почту мы играли с девчонками нечасто. Занятие это увлекательное, даже захватывающее, но для него требуется особое настроение, насмешливо-грустно-мечтательное, что ли. Чаще всего переписку мы затевали, когда наползал долгий шуршащий дождь, тропинки размокали, футбольное поле покрывалось лужами, пахло влажной зеленью, с глянцевых листьев падали частые капли, а бабочки залетали в палату, чтобы переждать ненастье и высушить крылышки… Нас загоняли в корпуса, вовлекали в развивающие игры, втравливали в разные диспуты с очевидными выводами: ученье свет, а невежество – тьма, труд полезен, а лень вредна, друг не тот, кто медом мажет, а тот, кто правду в глаза скажет… Потом мелкими перебежками нас вели в клуб на какую-нибудь репетицию. Могли даже внеплановый фильм показать!
Переписку всегда начинают почему-то девчонки, женщины вообще любят выпытывать чужие чувства и мысли. «Как ты ко мне относишься?» Да если бы люди говорили друг другу всю правду про то, как кто к кому относится, началось бы сплошное безобразие – супруги развелись бы, а старые друзья перессорились. У нас есть дальние родственники – дядя Петя и тетя Зоя. Она, как выпьет лишнюю рюмку, сразу начинает выпытывать у всех, что о ней на самом деле думают. Только не врите! Но если кто-нибудь скажет ей честно, например, про новую прическу цвета рыжей мастики для паркета, тетя Зоя сразу впадает в истерику, выскакивает из-за праздничного стола и убегает в ночь, даже не попробовав утку с яблоками, а дядя Петя, на ходу обгладывая крылышко, бросается вслед за ней с воплем: «Зая, не делай глупостей! Они пошутили!» Ну и кому нужна такая правда?
Весточки от девчонок – это вчетверо сложенные тетрадные листки, на которых остается еще много места для ответа и даже для целой переписки. На каждом послании есть адрес, например «П-5», что означает: правый ряд, пятая кровать от двери. Или Л-7 – левый ряд, седьмая койка. Наверняка у девчонок есть план нашей палаты, и там указано, кто где спит. Гадом буду, они его нарисовали в самом начале смены, шпионки!
При свете фонарика, толкаясь и перешептываясь, пацаны стали разбирать почту, точнее, искать первым делом весточку для Жаринова, а тот ждал, нетерпеливо раздувая ноздри.
– Вот Л-8! Ура! – Засухин отдал тирану письмо.
– Ты руки мыл?
– Мыл.
Судя по тому, что среди «адресов» оказались П-1, а это койка Козловского, опустевшая несколько дней назад, и Л-3 – кровать Ивеншева, увезенного домой со сломанной рукой в середине смены, писульки отправлялись наобум, по схеме, методом «тыка», чтобы просто подурачиться. Кто же в почту на полном серьезе играет? Я толкнул в бок затихшего Лемешева.
– Паш, тебе телеграмма!
– Меня нет дома, – ответил он из-под одеяла обиженным голосом.
Письмо с моим адресом П-2 было сложено не так, как остальные, а почему-то фронтовым треугольником. Странно!
– Вслух читаем, поняли! – приказал Аркашка, заглянув в свою цедулю и сморщившись.
Со стороны это, наверное, выглядело странно: сбившись в кучу, сблизив головы, освещая прыгающим желтым лучом шуршащие листочки, мы оглашали послания и нарочито хохотали, подзадоривая друг друга. По стенам метались наши изломанные тени.
– Лемеш, слушай, что тебе написали. – Жаринов забрал у меня Пашкину «телеграмму» и, развернув, прочитал:
Гулять мы будем при луне,
В любви признаешься ты мне!
– Ответишь?
Мой друг не отозвался.
– Бокова сочинила! – со знанием дела заметил Папик. – Больше некому.
– Мне тоже в стихах! – гордо сообщил Засухин:
Зачем, зачем вы удалились?
Пошли гулять и провалились!
– В сортир! – заржал тираннозавр и дал бедняге гулкий подзатыльник. – Пферд, а у тебя что?
– У меня то же самое, – попытался увильнуть Борька.
– Врешь! – Аркашка ловко выхватил записку и гнусным голосом прочитал, нарочно картавя:
Грустно и уезжать не хочется. Правда? Я буду скучать…
– Поступальская, – определил он. – А еще председатель совета отряда. Дура! Я ей сам отвечу…
Кстати, выборы проходят на следующий день по приезде в лагерь, когда еще ребята толком не перезнакомились, а новичков в каждую смену вдвое больше, чем «ветеранов», поэтому Голуб на первом сборе и спросил, чтобы долго не мучиться:
– Кто у себя в школе член совета отряда? Есть такие?
– Есть! – гордо подняла руку Поступальская.
– Член?
– Председатель!
– Ого!
– Девочка с организационным опытом! – обрадовалась воспитательница.
И ее сразу выбрали. А я, между прочим, тоже у себя в классе председатель совета отряда имени Гайдара, но летом надо отдыхать, а не изнуряться общественной работой. В школе хватает…
…Пферд насупился, играя желваками и глядя на обидчика исподлобья. Несколько записок, прочитанных вслух, были совершенно одинаковые, словно состряпаны под копирку: «Как ты ко мне относишься?» Когда Жаринов вопросительно глянул на меня, я со старательным равнодушием ответил, мол, у меня в бумажке то же самое – про отношение. Он, кажется, не поверил, но замял для ясности. На самом деле на моем листке строгим почерком было написано:
Зря ты не пригласил меня на танец! Я ждала!
«Нинка! – сообразил я. – Теперь не отвяжешься».
– Чего отвечать-то? Думай, Шляпа! – приказал тираннозавр. – Надо бабам нос утереть!
– А тебе-то самому что написали? – отстраненно спросил я.
– Мне тоже в стихах. Издеваются, сучки:
Хочу навек с тобой дружить
И этой дружбой дорожить!
Я поразмыслил и продиктовал ему ответ:
Дружить с тобой большая честь,
Когда узнаю, кто ты есть!
– Соображаешь! – хмыкнул Аркашка, пересел к тумбочке и в свете фонарика нацарапал, слюнявя химический карандаш, ответ.
– Перед «знаю» нужна запятая?
– Нужна.
– Я так и думал.
Покончив с ответом, злодей написал еще и Поступальской, судя по ухмылке, что-то очень гадкое. Борька было дернулся, чтобы отобрать у него свой листок, но в последний момент удержался от безрассудного поступка.
Остальные справились сами, а на вопрос: «Как ты ко мне относишься?» – дружно признались: «Скорее положительно, чем отрицательно» – как в фильме «Я вас любил…», где герой втюрился в «маленького лебедя», точнее в девочку-балерину.
Я же решил отшить приставучую Краснову и, недолго думая, вывел строкой ниже: «Мое сердце принадлежит другой», хотя правильнее было бы написать: «другим», а именно: Шуре Казаковой и Ирме Комоловой. Кто знает, может быть, когда-нибудь сам Ираклий Андронников расскажет по телевизору захватывающую тайну двух «К», владевших в давние годы сердцем знаменитого писателя-сказочника «Ю.П.».
Письма снова сложили в пилотку, и Засухин понес их девчонкам на вытянутых руках – так в кино саперы держат мину, готовую жахнуть. Вскоре и в самом деле до нас докатились вопли и взрывы смеха, слышные даже через коридор: «Ой, не могу! Ой, держите меня!» Пока ждали результатов, мне было велено продолжить историю про подбогатырка.
…Фантомаса Ыня все-таки не догнал, самолет оказался с космическим двигателем, а сам преступник влез в скафандр, поэтому спокойно улетел в космос, где затаился среди комет и астероидов, как мы, играя в казаки-разбойники, прячемся между гаражами. Ыня к такому повороту событий готов не был, растерялся и расстроенный вернулся на Землю. Однако мудрый Добрыня Никитич рассудил, что, изгнав Фантомаса за пределы планеты Земля, подбогатырок с задачей справился и поставил ему зачет. Но впереди была еще хренова туча подвигов, иначе не зваться доброму молодцу славным именем Храбрыня…
…Сидит, значит, Ыня на печи, чешет живот, тоскует, не зная, куда силушку девать, чем народ удивить и приблизиться к богатырскому сословию. Тут воротилась в избу Добростряпа, она ходила к Синему морю постирушки полоскать, так как благодаря цвету воды можно прекрасно обходиться без синьки. Экономия! Пока трудолюбивая женщина отжимала белье, к берегу прибило засургученную бутылку из-под древнерусского шампанского. Она, конечно, захватила ее домой, ведь по городам и весям постоянно курсировала запряженная битюгом телега «Вторсырья», собирая у населения пустую тару – стеклянную, деревянную, глиняную, берестяную. Посмотрел Ыня бутыль на свет и увидал внутри скрученную бумажку.
«Зело интересно!» – подумал он, отковырял сургуч и вытряхнул на стол свиток.