Про Платова-казака

Прошла слава хороша.

За его храбры дела

Будем помнить завсегда.

…Выйдя из Москвы по Рязанской дороге, русская армия повернула от деревни Кулаково на запад. Донские казаки полковника Ивана Ефремова, стремясь ввести в заблуждение неприятеля, уверенно пошли прямо, увлекая за собой авангард маршала Мюрата. Считая два казачьих полка Ефремова аръергардом главных сил Кутузова, Мюрат следовал за ними до самых Бронниц[841]. И только здесь он обнаружил, что не видит перед собой главной русской армии: она исчезла, словно растворившись в необозримых русских пространствах…

Когда Мюрат доложил Наполеону, что потерял русскую армию Кутузова, что даже приблизительно не может определить, где она может находиться, император был вне себя от ярости. Присутствовавший при этом взрыве гнева Наполеона Арман де Коленкур записал: «До сих пор неаполитанский король Мюрат все время вел переговоры с казачьими начальниками. Он подарил им свои драгоценности и охотно отдал бы им свою рубашку, если бы не открыл, что пока эти милые казаки ублажали его и удерживали на Казанской дороге, русская армия под прикрытием их маневров уже пять дней тому назад перешла на Калужскую дорогу, совершив этот переход при свете огней московского пожара. …Кутузов занял позиции у Десны и укрепился там. Но в результате всех описываемых обстоятельств император только двадцать шестого узнал, что неприятель действительно произвел маневр, о котором он подозревал. Император жаловался на короля и не щадил его в своих разговорах, ни в депешах, но должен был примириться с тем, что на его флангах находятся русские, которых по казанскому направлению он никак не мог себе объяснить. Император рассказывал и раньше с различными подробностями, как казаки держали себя по отношению к неаполитанскому королю. Теперь он прибавлял новые подробности, говоря при том, что он советовал бы своим послам быть столь проницательными и ловкими, как эти дикие казачьи офицеры»[842].

Тем временем русская армия, блестяще осуществив фланговый маневр, отошла к селу Тарутино, расположенному недалеко от Калуги, владельцем которого являлся граф С. П. Румянцев, третий сын знаменитого екатерининского полководца фельдмаршала Петра Румянцева-Задунайского[843]. Здесь вскоре развернулась грандиозная работа по подготовке контрнаступления.

По вступлении в Тарутино русские войска приступили к сооружению укреплений на правом берегу Нары. Позиция была весьма выгодной. С фронта русская оборона прикрывалась рекой Нарой, ширина которой доходила до шестидесяти, а глубина превышала один метр. Река имела весьма крутые берега, способствовавшие успешной обороне. Правый фланг русской армии располагался на высотах, перед которыми лежала обширная равнина, хорошо простреливаемая со стороны русских артиллерийским и ружейным огнем. Левый фланг, располагавшийся на равнине и пересекаемый оврагами, примыкал к густому лесу. С фронта этот фланг дополнительно пересекался с рекой Истья. В тылу армии находился сплошной лесной массив. Здесь можно было скрыть большие силы конницы, пехоты и артиллерии, но требовалась особая бдительность к возможным действиям противника, особенно его разведки.

Кроме этого, для укрепления тарутинской позиции инженерно-саперными частями генерал-майора П. Н. Ивашева[844] были проделаны значительные инженерно-фортификационные работы: сооружены земляные укрепления, построены люнеты и редуты. В лесу, на правом фланге, солдаты навалили деревьев, сделав завалы, труднопроходимые для пехоты и непреодолимые для конницы.

В общем оценивая тарутинскую позицию, один из первых историков Отечественной войны, бывший не в одном сражении с Наполеоном, Дмитрий Ахшарумов писал: «Достопамятный тарутинский лагерь неприступностью своею походил на крепость»[845].

Основной своей задачей в этот момент Кутузов считал накопление сил для контрнаступления и ведения малой войны. «Поелику ныне осеннее время наступает, – писал главнокомандующий генералу Петру Витген-штейну, – через что движения большою армиею делаются совершенно затруднительными, наиболее с многочисленною артиллериею, вести малую войну, ибо раздельные силы неприятеля и оплошность его подают мне более способов истреблять его, и для того, находясь ныне в 50 верстах от Москвы с главными силами, отделяю от себя немаловажные части в направлении к Можайску, Вязьме и Смоленску… После славного сражения при Бородине неприятель столько потерпел, что и доселе исправиться не может и потому ничего противу нас не предпринимает»[846].

Подготавливая контрнаступление, Кутузов большое внимание уделял формированию крупных кавалерийских масс, справедливо полагая, что в преследовании неприятеля они сыграют решающую роль. Уже на совете в Филях обсуждался вопрос о прибытии в действующую армию казачьих полков с Дона, о чем упоминает в своем «Описании Отечественной войны 1812 года» Дмитрий Ахшарумов. Атаман Платов в это время получил приказ Кутузова собирать коней для кавалерии, понесшей большие потери в Бородинской битве[847]. Своим приказом по армии от 8 сентября 1812 года Кутузов подчинил все казачьи обозы (полковые коши) непосредственно генерал-вагенмейстеру армии, выведя их из подвинения атамана Платова, что конечно, не могло понравиться донскому атаману[848].

В связи с нехваткой регулярной кавалерии большое значение в этот период приобрели донские казаки. Острая потребность в подвижной казачьей коннице и напряженное ожидание ее прибытия с Дона сквозит во многих документах тарутинского периода, исходящих от начальников отдельных отрядов, так и от самого главнокомандующего русской армии. Особым приказом Кутузов запретил употреблять казаков для второстепенных целей, таких как, например, сопровождение рекрутских партий. Он перебрасывал казачьи отряды на участки борьбы, могущие в ближайшем будущем стать решающими.

Основная деятельность донского атамана Платова в этот период была направлена на формирование казачьего ополчения на Дону и скорейшее его прибытие в Тарутинский лагерь.

Еще двадцать шестого июля Платов отправил на Дон наказному атаману А. К. Денисову письмо, в котором приказывал начать формирование поголовного ополчения. Он велел брать в ополчение: «Во-первых, служивших, какие только есть при Войске, во-вторых, окончивших срочную льготу за пожарным разорением… в-третьих, прибывших из полков, состоящих на службе и находящихся по домам, и напоследок написанным сего года в девятнадцатилетние и по двадцатому году малолетки, разумея в числе всех сих сортов и калмык, в Войске состоящих»[849].

В то же время Матвей Иванович запретил брать в ополчение семнадцати- и восемнадцатилетних подростков, ибо они, как писал атаман, «по молодости лет своих, будут составлять только счет, а при том надобно, чтобы они оставались в домах, сколько для отбытия по внутренности войска повинностей, столько и для надзора за имуществом»[850].

Двадцать второго августа из Москвы атаман отправил генерал-майору Андриану Денисову второе письмо, в котором говорилось: «Теперь я прибыл в Москву для получения личных приказаний Его Императорского Величества, но не имея счастья получить Высочайшего его присутствия здесь, объяснился обо всем подробно в рассуждении ополчения войска нашего с главнокомандующим в Москве… графом Растопчиным», приказав «всему наряженному войску следовать прямейшими дорогами к Москве форсированно без роздыхов, делая переходы не менее 60 верст в сутки»[851].

Энергичный Денисов с головой окунулся в порученное ему Платовым дело, и уже в середине сентября первые четыре казачьих полка донского ополчения были отправлены при шести орудиях с Дона в Тарутинский лагерь. Потом и другие казачьи полки потянулись с берегов Тихого Дона на помощь русской армии. Всего за короткий срок было сформировано и прибыло в Тарутинский лагерь двадцать шесть казачьих полков Донского ополчения. Это были следующие полки:

1. Генерал-майора А. В. Иловайского 3-го.

2. Генерал-майора Д. Е. Грекова 1-го.

3. Генерал-майора Б. А. Грекова 3-го.

4. Полковника И. И. Кошкина 1-го.

5. Полковника А. Ф. Слюсарева 1-го.

6. Полковника Г. Д. Иловайского.

7. Полковника С. А. Белогорцева 1-го.

8. Полковника А. А. Ягодина 2-го.

9. Полковника С. Г. Чернозубова 5-го.

10. Полковника С. Е. Грекова 5-го.

11. Полковника П. П. Попова 3-го.

12. Полковника И. А. Андрианова 1-го.

13. Полковника И. Ф. Чернозубова 4-го.

14. Подполковника Н. С. Сулина.

15. Войскового старшины В. А. Кутейникова 6-го.

16. Войскового старшины И. Г. Попова 13-го.

17. Войскового старшины А. Д. Грекова 7-го.

18. Войскового старшины К. И. Шамшева 2-го.

19. Войскового старшины Я. А. Траилина.

20. Войскового старшины А. М. Гревцова 2-го.

21. Войскового старшины А. Е. Голицына.

22. Войскового старшины И. И. Данилова 2-го.

23. Войскового старшины Т. В. Ребрикова 3-го.

24. Войскового старшины И. И. Андрианова 3-го.

25. Войскового старшины И. М. Сучилина 2-го.

26. Майора С. М. Ежова 2-го[852].

В каждом полку Донского казачьего ополчения числилось: 1 командир, 1 писарь, 16 офицеров (в полку генерал-майора А. В. Иловайкого было 17 офицеров), 10 урядников (у А. В. Иловайского 11 урядников) и 550 казаков – всего 578 человек[853].

Кроме того, была сформирована рота Донской конной артиллерии из шести орудий[854].

Бывшие «рабочие полки» полковника А. А. Ягодина 2-го и войскового старшины А. М. Гревцова 2-го, укомплектованным служилыми казаками, собирались в станице Каменской[855]. Ополчение 1-го Донского округа собиралось на речке Быстрой у посёлка полковника Чернозубова, где из него сформировали четыре полка: полковника А. Ф. Слюсарева 1-го, полковника Г. Д. Иловайского 9-го, войскового старшины К. И. Шамшева 2-го и войскового старшины Я. А. Траилина. Ополчение 2-го Донского округа – в станице Казанской, где из него сформировали пять полков: полковника И. Ф. Чернозубова 5-го, полковника С. Е. Грекова 5-го, подполковника Н. С. Сулина 9-го, войскового старшины А. Е. Голицына, войскового старшины И. И. Данилова 2-го. Ополчение Донецкого округа – в Ольховом Роге, находившемся у Казанского тракта, где из него сформировано два полка: генерал-майора Б. А. Грекова 3-го, полковника С. А. Белогородцева 1-го. Ополчение Усть-Медведицкого округа – в станице Котовской, где из него сформировали пять полков: генерал-майора Д. Е. Грекова 1-го, полковника И. А. Андриянова 1-го, полковника П. П. Попова 3-го, войскового старшины И. И. Андриянова 3-го, войскового старшины Т. В. Ребрикова 3-го. Ополчение Хопёрского округа – в станице Михайловской, где из них были сформированы три полка: полковника И. Ф. Чернозубова 4-го, майора С. М. Ежова 2-го, войскового старшины И. М. Сучилина 2-го. Местом сбора полуроты Донской конной артиллерии был назначен хутор сотника Низельского, на р. Грушевке[856].

Выдвинувшись с Дона, полки Донского ополчения, делая по 50–60 верст за переход, достигли Тулы, а оттуда повернули в направлении села Большое Леташово, находившееся в центре Тарутинского лагеря, и 29 сентября вступили в него, радостно встреченные всеми находившимися там войсками[857].

Атаман Платов, встретив полки Донского ополчения, сказал: «Друзья, Сам Милосердный ускорил ваш путь! Наступило время донцам доказать всю силу нашего усердия и Богу, и Государю, и Отечеству. Мы в душах запечатлели милости царские, у нас в душах и Отечество. Не щадя голов своих, докажем им снова наше рвение, нашу любовь… Вы донцы, вы сыны земли русской; не утерпели ваши сердца: вы прилетели в соучастники общей славы. Друзья! Злодей в стенах Москвы; он все в пепел обращает; он, может быть, алчет распространить зверство свое и в дальнюю внутренность России; преградим путь врагу свирепому; умрем здесь или выгоним из России. Вы охотно пришли подкрепить нас: Правосудный Бог поможет. Враг идет на нас с адом; мы на него пойдем с крестом животворящим! Есть ли б Бог попустил, есть ли б враг прорвался до берегов Тихого Дона, поруганы бы были храмы Господни, встревожился бы прах наших отцов… Друзья и братья! Воскликнем ко Господу сил; не для нас, Господи! Для имени Твоего вспомоществуй нам поразить, устыдить и изгнать врага»[858].

«Морозы и бури зимние впереди, – записал в дневнике находившийся в Тарутинском лагере Сергей Глинка, – полки донские летят в стан Тарутинский. И какие полки! Сыны заветной славы донской; двадцать полков, отслуживших по тридцати и по сорок лет. Вся ратная жизнь Дона устремилась с ними с родных пепелищ на новые труды, на бой и смерть. Думают, будто бы Кутузов не знал о походе тех полков. Он знал, но молчал, чтобы нечаянность распространила и приятное изумление и новое ободрение духа. Так и сбылось»[859].

Прибывшие в Тарутинский лагерь донские полки тут же были распределены по отрядам русской армии. Полк И. Г. Попова 13-го поступил в партизанский отряд знаменитого поэта-партизана Д. В. Давыдова[860]. О значении казаков из полка войскового старшины Попова 13-го для его партизанского отряда Денис Васильевич писал: «Этот полк, не взирая на усиленные переходы от самого Дона, представился мне в отличнейшем положении и усилил мою партию пятьюстами доброконными казаками. Тогда я перестал опасаться нападения преследовавшего меня отряда и решился, напротив, сам атаковать»[861].

Войсковой старшина А. М. Гревцов 2-й отправился со своим полком к другому славному партизану, полковнику А. Н. Сеславину[862], а казачьи полки И. А. Андрианова 1-го и И. И. Андрианова 3-го усилили Калужское ополчение.

Остальные 22 полка Донского казачьего ополчения влились в состав корпуса М. И. Платова и в авангард генерала от инфантерии М. А. Милорадовича[863].

В начале октября под впечатлением прибытия в армию казаков донского ополчения Кутузов писал императору Александру: «Прибывающие лошади и конница весьма мне вовремя, для действия в тылу неприятеля кавалерия весьма нужна. Такое значущее усиление иррегулярных войск приобретает верные способы причинить большой вред неприятелю»[864].

«Появление ветеранов донских, – записал в своем дневнике Сергей Глинка, – было праздником в стане русском. Начальники и рядовые говорили друг другу: «Как не постоять нам за себя, как не прогнать врага? И старики донские поднялись!»[865] Брат Сергея Глинки Федор откликнулся на это событие такими поэтическими строками:

Важное значение прибывших в Тарутинский лагерь полков Донского казачьего ополчения высоко оценил начальник Главного штаба армии Кутузова генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен. «С самого прибытия казаков в армию, – писал он, – они ежедневно забирали от ста до тысячи человек французов в окрестностях лагеря. Они препятствовали подвозу всякого рода продовольствия… ни один воз не мог проникнуть к ним, ни один французский отряд не мог отправиться на фуражировку… Это явилось началом истребления французской армии»[866].

Французы уже определили местонахождение русской армии и пристально следили за приготовлениями «лиса» Кутузова. Недалеко от Тарутина, на реке Чернишне, притоке Нары, что в 90 верстах от Москвы, с 24 сентября расположился для наблюдения за русскими авангард наполеоновской армии под командованием маршала Мюрата. В его состав входили четыре кавалерийских корпуса, 5-й корпус Юзефа Понятовского, две пехотные и две кавалерийские дивизии – общей численностью более 26 тысяч солдат и офицеров[867].

«Мы почти ежедневно слышали оживленные упражнения в ружейной и пушечной стрельбе, происходившие в русском лагере в двух милях от нашей стоянки, – писал один из офицеров Великой армии. – Полковник Уминский[868], которого король Евгений Богарне посылал к русским, рассказывал, что все виденное им в русской армии свидетельствовало о благосостоянии и мужестве. Ему довелось говорить с Платовым и другими старшими офицерами, и они откровенно заявили: “Вы от войны устали, а мы только теперь серьезно за нее принимаемся. Ваши повозки, добыча, багаж и пушки – все это мы у вас отберем”»[869].

В отсутствие боевых действий французские и русские офицеры, прекрасно владевшие французским языком, стали устанавливать определенные контакты на пограничных постах. Генерал Алексей Ермолов писал в своих воспоминаниях: «Господа генералы и офицеры съезжались на передовых постах с изъявлением вежливости, что многим было поводом к заключению, что существует перемирие»[870].

Однажды к русскому лагерю подъехал разодетый в парадный мундир, украшенный разноцветными перьями маршал Мюрат. Отделившись от свиты, на прекрасной лошади, он взобрался на возвышенность и в зрительную трубу стал рассматривать Тарутинский лагерь. Казачий полковник Василий Сысоев 3-й, вместе с генералом Орловым-Денисовым наблюдавший эту сцену, не выдержал наглости короля и, невооруженный, с одной только нагайкой в руке ринулся на неаполитанского короля. Мюрат, увлеченный рассматриванием русского лагеря, поначалу не заметил этой лихой атаки храброго Сысоева. И, только услышав невдалеке от себя топот лошади, король быстро повернул своего породистого скакуна и во весь опор помчался к свите. Эта восхитительная сцена разыгралась на глазах всей армии. Король неаполитанский, разодетый как индийский раджа, отчаянно удирал от донского полковника, который стоял в стременах, норовил ловчее потянуть Мюрата ногайкой по спине. Наполеоновского маршала выручила свита. И, хотя Мюрат непоротым ушел от Сысоева, эта сцена произвела на маршала гнетущее впечатление. Оскорбленный, он прислал своего генерала к Орлову-Денисову, требуя наказания полковника Сысоева, «посмевшего» замахнуться нагайкой на него, короля неаполитанского и маршала Франции.

Платов и Кутузов, до слуха которых дошло это происшествие, были весьма довольны действиями славного Сысоева. Главнокомандующий велел передать ему, что если вдругорядь тому представится такой случай, то надобно б пленить неаполитанского короля.

Пока французская армия постепенно разлагалась, страдая от недостатка продовольствия и фуража, пока медленно, но неуклонно падала дисциплина в ее рядах, русская армия набиралась сил.

Атаман Платов жил в Тарутинском лагере в постоянных хлопотах о прибытии всех полков донского ополчения. Его казаки готовились к будущим битвам, занимаясь военными упражнениями. Питание было хорошим, казаки и солдаты получили теплые полушубки, присланные сюда из различных районов России, в том числе и с Дона. В лагерь со всех концов крестьяне везли продукты на продажу. Здесь можно было купить арбузы, виноград и даже ананасы. «Солдаты продают отнятые у французов вещи: серебро, платье, часы, перстни, – писал Федор Глинка. – Казаки водят лошадей. Маркитанты торгуют вином и водкою. Здесь в шумной толпе отдохнувших от трудов воинов, среди их песен и музыки, забываешь на минуту и военное время»[871].

Жили донцы в добротно построенных шалашах, для атамана и некоторых бригадных командиров они построили бревенчатые избы, благо лес находился под рукой. У реки завелись деревянные баньки, по лагерю ходили с товаром веселые сбитеньщики, приехавшие из Калуги, а на большой дороге был устроен базар, где постоянно собиралось до тысячи разных чинов: солдаты, казаки, офицеры, иногда здесь мелькал и расшитый золотом генеральский мундир.

Тарутинский лагерь являлся оживленным местом. По вечерам во всех концах слышались песни и музыка. Донские казаки, сидя у костра, тихо напевали о родимой сторонке, женах, детишках, отцах с матерями, которых так хотелось обнять…

Однажды в Тарутинский лагерь приехал знаменитый российский поэт Василий Андреевич Жуковский. В один из тихих осенних вечеров, сидя у жарко пылающего костра, он прочитал недавно написанное им стихотворение «Певец во стане русских воинов». Там имелись и строки, посвященные донскому атаману:

Когда Жуковский закончил чтение, Матвей Иванович с довольным смущением покряхтел и сказал, что стар уж он для «вихоря» и не стоит этих великих похвал, кои нужно адресовать его казакам – истинным удальцам и «вихорям»…

В этот период появилась и вскоре стала популярной (до настоящего времени) «Песнь Донскому воинству» Николая Михайловича Шатрова:

Пребывание донских казаков во главе с атаманом Платовым в Тарутинском лагере воспето не только в стихотворениях выдающихся поэтов России, но и в устном народном творчестве. В одной из песен XIX века поется:

Платов видел, что каждый день в Тарутинский лагерь прибывали сотни ополченцев из окрестных губерний, мобилизованные местным дворянством. Атаман радовался пополнению. Но особой радостью засветились его черные усталые глаза, когда в Тарутино стали прибывать ополченцы с берегов родного, далекого как сон, Батюшки – Дона. Старый атаман переживал в эти дни мгновения необычайной, давно не ощущаемой радости.

Надо отметить, что с момента отстранения от командования русским аръергардом (с 28 августа) до прибытия в Тарутинский лагерь полков Донского казачьего ополчения (по конец сентября) атаман Платов находился в вполне определенной опале, наложенной на него Кутузовым. Причинами ее многие современники считали «старые обиды на него Кутузова» (И. П. Липранди, А. П. Ермолов)[875] и поспешное, по мнению князя Кутузова, отступление корпуса Платова перед напиравшими на него корпусами Наполеона[876].

Наладить утраченное взаимопонимание атамана с главнокомандующим русской армии помог представитель союзной Англии при русской армии генерал сэр Роберт Томас Вильсон, живший в Тарутинском лагере «на одних квартирах» с Платовым и часто обедавший с опальным атаманом. За время общения с Платовым[877] опытный разведчик и дипломат Вильсон убедился, что казачий атаман является непримиримым врагом Наполеона, а, стало быть, союзником Англии, и что он будет воевать с этим общим врагом Великобритании и России решительно и бескомпромиссно, чего он не мог сказать о фельдмаршале Кутузове, имевшим разный с Вильсоном взгляд на методы и темпы достижения победы над Наполеоном. Известно, как однажды Кутузов «отбрил» одного из своих генералов-англоманов, сказав: «Мы никогда, голубчик мой, с тобой не согласимся. Ты думаешь только о пользе Англии, а по мне, если этот остров сегодня пойдет на дно моря, я не охну»[878]. «Брат Вильсон», как его называл Матвей Иванович, имевший право напрямую сноситься с императором Александром I, взял под защиту опального атамана, застав его в начальный период их знакомства «чуть ли на пороге смерти от огорчения и обиды»[879]. 21 сентября 1812 года Вильсон сумел убедить Кутузова «дать генералу Платову соответствующую команду» и что «Платов опять будет в седле»[880].

23 сентября в приказе по армии главнокомандующий, опытный дипломат и царедворец, понимавший, что друживший с Вильсоном Платов находится под опекой английского генерала, имевшего прямой «выход» на императора Александра, объявил о намерении создать отдельный казачий корпус «для действий на коммуникации неприятельские» и командование над ним «доверить генералу Платову»[881]. На следующий день атаман получил приказ Кутузова «собрать поспешнее рассеянных разными случаями от своих команд казаков… и приготовить их к действиям». Все иррегулярные полки этим приказом входили в административное (но не оперативное) подчинение Платова[882]. Для Матвея Ивановича начались радостные дни…

Сидя в сожженной русскими и французами Москве, Наполеон ждал, когда Кутузов и Александр I сами заговорят о мире. Однако текли дни за днями, а русские парламентеры не появлялись в Москве. Тогда Наполеон решил сам предложить мир «московитам». Он направил личное послание императору Александру, в котором, в частности, говорилось: «Я веду войну против вашего величества без всякого враждебного чувства. Одна записка от вашего величества, полученная до или после последнего сражения, остановила бы мое движение, и я даже хотел бы иметь возможность пожертвовать выгодой занятия Москвы. Если ваше величество сохраняете еще некоторый остаток своих прежних чувств по отношению ко мне, то вы истолкуете это письмо в хорошую сторону. …Я молю Бога, государь, брат мой, сохранить Вас в добром здравии и благополучии. Вашего императорского величества верный брат Наполеон»[883]. Но ответа на это послание он не получил. Тогда Наполеон вызвал генерала Александра Лористона[884], в 1811–1812 годах являющегося послом Франции в Россиии жившего в Петербурге, и, нервно прохаживаясь по кабинету, сказал:

– Генерал, Вы поедете к князю Кутузову и передадите этому упрямому старику два письма: одно для него, другое для императора Александра.

– Слушаюсь, сир! – кивнул головой Лористон и, повернувшись, собрался уходить. Наполеон остановил его и, подойдя к нему вплотную, глядя на Лористона снизу вверх, жестко сказал:

– Генерал, я хочу мира! Мне нужен мир во что бы то ни стало. Спасайте только честь!

В Тарутинский лагерь Лористон добрался под вечер двадцать третьего сентября. Его отвезли в деревню Леташовка, расположенную позади укрепленных позиций, и провели в просторный деревянный дом, где жил Кутузов и оставили ждать в прихожей. Некоторое время спустя дежурный генерал объявил:

– Его светлость ждет вас, генерал!

Лористон стремительно поднялся с деревянной лавки и пошел в комнату, где его дожидался Кутузов. Поклонившись, он вручил русскому главнокомандующему письмо Наполеона, в котором было сказано: «Князь Кутузов! Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша светлость поверила тому, что он Вам скажет, особенно, когда он выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые с давних пор питаю к Вам. Не имею сказать ничего другого этим письмом, молю всевышнего, чтобы он хранил Вас, князь Кутузов, под своим священным и благим покровом. Наполеон»[885].

Михаил Илларионович, небрежно положив письмо на стол, на французском языке завел с послом светскую беседу о погоде, музыке, парижских женщинах. Лористон, беспокойно поерзав на скамейке, завел речь о размене пленными и о необходимости прекратить жестокости при нападении русских партизан на французов. Кутузов покряхтел и, иронически глядя единственным своим глазом на французского генерала, спокойно произнес:

– Я не могу сделать этого, генерал, ибо невозможно изменить настроение народа нашего, создавшееся при известных вам условиях вступления французов в Россию.

Лористон молча выслушал Кутузова, потом перешел к главному вопросу, ради чего приехал в Тарутино.

– Дружба, – вкрадчиво начал он, – существовавшая между вашим государем и императором Наполеоном, расторгнулась несчастным образом по обстоятельствам посторонним, и теперь настал удобный случай восстановить ее. Эта война необычная, война жестокая, должна продолжаться вечно? Император …искренне желает положить предел несогласиям между двумя великими народами и положить его навсегда.

Кутузов, доселе неподвижно слушавший француза, пошевелился в кресле и, оборотясь к Лористону, неторопливо заговорил:

– При отправлении моем в армию название мира ни разу не упомянуто государем. Я, генерал, подверг бы себя проклятию потомства, если бы сочли, что я подал повод к какому бы то ни было примирению с вами: таков в настоящее время образ мыслей нашего народа.

– Но мой император предлагает кончить войну! – теряя выдержку, почти выкрикнул Лористон.

– Кончить войну? – старчески хлюпнув носом, переспросил Кутузов. – Да ведь мы ее только начинаем!

Лористон побледнел, торопливо раскланялся, заканчивая часовую беседу, и тут же отбыл в Москву[886]. «А умный наш вождь, – отметил Сергей Глинка, – забавляя посла Наполеонова мечтами о мире, ждет вспомогательного войска, высылаемого северною природою, ждет морозов и бурь зимних. Ждет он также с берегов тихого Дона и новых полков»[887].

Удрученный неудачей своей миссии, Лористон вернулся в Москву и доложил Наполеону, что мира с русскими не будет. Впрочем, он мог бы этого и не говорить: Бонапарт – прекрасный физиономист – прочитал это неприятное известие на растерянном лице своего посланника.

Император почти сразу же собрал маршалов, чтобы решить, как действовать дальше. Первым выступил импульсивный Мюрат и предложил двигаться на Калугу, разбить там Кутузова и идти зимовать за Днепр. Вслед за Мюратом поднялся пасынок Наполеона Евгений Богарне и сказал, что, по его разумению, правильнее идти на Петербург, а оттуда на Ригу, дабы соединиться с войсками маршала Макдональда.

– По-моему мнению, зимовать надобно на Двине! – завершил свое выступление вице-король Италии.

Энергичный Ней тоже советовал отступать:

– Надо отдохнуть в Москве дней восемь-девять, набрать необходимое количество съестных припасов и пуститься в обратный путь на Смоленск, пока не наступили жуткие русские холода! – волнуясь закончил Ней.

Выступили трое, Наполеон молча соображал, понимая, что выбирать придется не одно из трех, а одно из двух: оставаться в Москве или отступать. И хотя мнение присутствующих на совете было ясно, Наполеон, обратившись к государственному канцлеру и генерал-квартирмейстеру Великой армии Пьеру Дарю, спросил:

– Что делать?

– Оставаться здесь! – не колеблясь, ответил Дарю. – Разместиться в уцелевших от пожара домах, в подвалах, собрать съестные припасы, какие только можно найти в этом городе, поторопить прибытие провианта и припасов из Вильны, превратить эти развалины в огромный лагерь, сделать неуязвимыми наши сообщения с Литвой, Германией, Пруссией и снова начать войну весною.

– Это ответ льва! – воскликнул Наполеон, но все-таки предпочел отступление.

– Мы двинемся к Смоленску на зимние квартиры, а весной пойдем в Петербург! – Наполеон прошелся по комнате и, глядя на притихших соратников, продолжал. – Движение к Смоленску нельзя называть отступлением – это обыкновенный стратегический марш. Что касается погоды, то она благоприятствует нам, а холода в здешних местах наступят, как свидетельствуют данные за последние сорок лет, только в начале декабря. Мы имеем в запасе более сорока дней, вдвое того, что нам требуется[888].

Дабы принудить Александра Первого к миру, Наполеон в этот период «распорядился составить прокламацию об освобождении русских крепостных»[889]. Одновременно он собирался «возмутить казанских татар, посулив им поддержку в избавлении от гнета царизма и отделении от России… Наполеон возымел желание иметь под рукой кого-либо из потомков старинных удельных князей, могущих претентовать на русский престол… для чего поручил написать проект прокламации от имени князей Долгоруких, низлагавший «немецкую династию узурпаторов Романовых»[890].

Но все было тщетно, русский император на мир не пошел. Тогда и началось отступление Великой армии из Москвы, закончившееся ее полным разгромом и исчезновением на необозримых пространствах России.