Религия и церковь – большая сила. Но внутри любой церкви есть немало проблем и споров, которые продолжаются многие века. В этой связи представляется полезной для ознакомления речь императрицы Екатерины Великой о старообрядчестве, произнесенная на общей конференции синода и сената 15 сентября 1763 г., и дискуссия, последовавшая за ее выступлением. Речь и обсуждения были долгими, длились несколько часов.
Приведем некоторые выдержки из той речи. Добавим также некоторые возражения членов синода и сената.
– В русской империи, – сказала Императрица, – Промыслом нашему управлению вверенной, издавна продолжается раздор и раскол между архипастырями и народом. Я, насколько могла, старалась понять суть раздора и, надеюсь, поняла удовлетворительно. Каждаго из архипастырей и ученых и духовных разспрашивала я: из-за чего именно и как явилась и продолжается толико упорная с обеих сторон вражда, разспрашивала каждаго и здесь присутствующих архипастырей. От всех их я выслушала следующее: “Русская церковь от недостаточнаго общения с восточными патриархами в продолжении нескольких веков утратила правильность и чистоту своей обрядности; о падении нашем не сами мы, русские, догадались, а надумали нас греческие и киевские отцы, примерно с 1649 года начавшие наезжать на Москву. Первое из погрешностей, на которую они указывали с наибольшим рвением со многими “зазираниями и обсуждениями”, было сложение двух перстов для крестного знамения.
Что до нас, то нам припомнилось путешествие Гулливера, попавшего после крушения его корабля в одну страну, так называемую “лиллипуты”, в которой существуют люди величиною в 3 или 4 вершка. “Народ этой страны, – разсказывает Гулливер, – уже целые века подвергается страшному истязанию и смертельным казням за то, что он ослушивается определения верховной власти, чтобы разбить яйцо непременно с остраго конца; если же кто разобьет с тупого конца, тот безпощадно попадается на кол или костер”.
Итак, все эти зазирания и осуждения греческими и киевскими отцами нашей отечественной обрядности, г-да сенаторы, и затем внутренние запреты и проклятия, истязания и казни не похожи ли на лилипутские споры и междоусобия из-за того, с котораго конца разбивать яйцо, и не суть ли они внушения суетности, тщеславия и склонности греческих и киевских отцов учить и драть за ухо нашу отечественную церковь, а при этом обирать наших царей и народ, дескать, за науку, за яко бы спасительную для нас проповедь, словом – показать нам свое пред нами яко бы превосходство и нашу в них яко бы необходимость. По моему, господа сенаторы, – продолжает мудрая Екатерина, – государю Алексею Михайловичу следовало бы всех этих греческих отцов выгнать из Москвы и навсегда запретить въезд в Россию, чтобы они не имели возможности затеивать у нас смуты, а киевских отцов просто разсылать по крепостям и монастырям на смирение.
Господа, слышали ли вы когда-нибудь, чтобы какого-нибудь старообрядца не приняла земля?
Преосвященные отцы! Давайте же нам такое знамение, покажите нам такия телеса, или хотя одно такое тело покажите, или же откажитесь, от своих клятв и запретов. Клятвы и запреты! – против чего? Против предметов не только безвинных, не только честных, богоугодных и спасительных, но даже более осмысленных и более продуманных, чем указано соборне. Телесныя озлобления и смертельные казнения, кнут, плети, резания языков, дыбы, виски, встряски, виселицы, топоры, костры, срубы – и все это против кого? Против людей, которые жалают одного: остаться верными вере и обряду отцов! Преосвященные отцы! За что вам на них так звериться и сатаниться? Есть ли у вас хотя искра, хотя призрак человеческаго чувства, совести, смысла, страха Божия и страха людского? Святителей ли я вижу? Христиане ли предо мной зверятся и беснуются? Человеки или звери устремляются пред моими глазами на растерзание Христова стада и на колебание основ Провидением нам вверенной матери?!
На дальнейшие наши разспросы: в праве ли и не обязаны ли св. синод и архипастыри исправить ошибки своих предшественников, нам отвечали приблизительно следующее: Собор есть голос церкви, есть сама церковь, а церковь непогрешима. Узнает народ, что собор 1677 года погрешил, у него поколеблется вера в свою церковь.
Удивляюсь вашему ослеплению: народ валит в церковь и, конечно, со своим от отцов унаследованным двуперстием, а архипастыри будто как злодеев встречают его проклятиями и угрозами истязаний и казней. Кто же из вас раскольники, кто злодеи? Можем ли мы терпеть это пятно, эту нечисть, этот позор на нашей императорской порфире, на отечественной церкви, на ея иерархи и, наконец, на вас самих, преосвященные отцы? Хотя знаю, самая мысль разстаться с этой нечистотою приводит вас в ужас и негодование! Не трогаю ваших ни запретов, ни проклятий: пусть они последуют за вами и туда, где раздают их по достоинству. Отвечайте, преосвященные отцы, согласны ли вы уступить русскому православному народу, уступить только любезное двуперстие? Согласны ли ваш акт от 15 мая открыто и явно заменить актом, ему противоположным?
– Самодержавная государыня, великая мать отечества! – в один голос отвечают члены синода. – Святая церковь непогрешима, а собор – ея голос. Великий святый собор изрек клятвенное запрещение на двуперстие, это изрекла сама церковь; веруем во Христа, веруем и в Его Церковь. Твоя власть, великая государыня, над нашей жизнью, но жизнь наша – Христос и Его Церковь, за Христа и Его Церковь мы умереть готовы. Искоренение двуперстия есть задача нашей жизни и нашего святительства. Делай, государыня, что тебе угодно, но без нас.
– Слышите, господа сенаторы? – продолжает мудрая Екатерина. – Слышите, какую хулу возводят архипастыри на Христа и Его Церковь, какою грязью бросают они им прямо в лицо, называя Телом Христа и Его Церкви блевотины своего изуверства? Знаю, преосвященные отцы, что Церковь святая непогрешима, а соборы суть ея голос. Но не могут же быть святыми соборы разбойнические? Таков по содержанию и последствиям собор 1667 года. Не произношу суда над ним: суд на соборами принадлежит Церкви и ея соборам. Но что если двуперстно слагать знамение креста научила меня дорогая мне мать, поясняя, что это слагание есть завет Церкви и предков, что, храня этот обряд, я чту их память, и сохраняя уважение к Церкви, привлекаю на себя благословение неба? Недаром ведь Бог еще в Ветхом Завете проглаголал: “Чти отца твоего и матерь”. Но можно ли чтить отца и мать и плевать на бабку и деда, на ближних и отдаленнейших предков, если учение их не отступало от учения Церкви? Это я говорю, входя в чувство каждой гражданки, дочери и матери. Теперь скажу, как императрица. Основание государственности есть семья, крепость семьи, почтительная преданность родителям, крепость всей совокупности семьи, крепость государства, благоговейное отношение к памяти предков. Дозволим же ли мы кому-то ни было разрушить сию важнейшую из основ государственности, бросая грязью и огненныя стрелы в верования, обычаи и справедливый обряд предков?
– Всемилостивейшая государыня! – отвечает синод. – С благоговением выслушали мы твое исповедание, со смирением обличения в глубине своих совестей мы признаем и без колебаний исповедуем святость двуперстия. Прими во внимание, государыня, невежество и грубость русскаго народа. Ежели и может что его обуздывать, то это одна сила и страх. Но, великая государыня, мы, всероссийский синод, за себя и за всех архипастырей российской церкви, и настоящих и будущих, дерзаем тебе сказать, что не примем участия в разрушении тобою православной церкви и собственнаго твоего престола.
– Слышите, господа сенаторы! – к сенату обращает речь императрица. – По окончательному приговору архипастырей и церковь, и престол рушатся, если мы окажем справедливость нашему верному народу, окажем уважение к тому, что для него и есть, и искони было священно; ежели мы, даровав ему свободу креститься двумя перстами, почтим его предков, а почтив предков, удесятерим силу и крепость государства. По словам св. синода, и церкви, и престолу грозит разрушение, если мы будем управлять разумно, просвещенно, справедливо к человечеству. По св. синоду, и церковь, и престол крепки только насилием, проклятиями и смертельными казнями за слагание двух перстов и за молитву, и за именование в молитве Спасителя “Сыном Божиим” и т. д. Я могла бы продолжать безконечно, но и наш язык, и ваш слух для нынешняго дня уже довольно натерпелись, теперь, гг. правительствующий сенат, извольте сказать нам ваше мнение.
– Всемилостивейшая государыня! – отвечает сенат. – Сии три часа, в которые слух наш преисполнился слышанием твоих поистине боговдохновленных речей, и сей день 15 сентября впишутся и на небесах и в книгу жизни, и здесь, и на земле в сердцах твоего народа и его истории. А в объяснениях и воззрениях св. Синода не находим ничего твердаго и основательнаго. А потому ты поступишь как истинная мать отечества, если всемилостивейшим манифестом, помимо св. синода, объявишь российскому народу свободу креста и обряда, что ты уже обещала.
– Но мы не желаем в глазах народа унизить священный синод, это – за неимением лучшаго, – высшее церковное учреждение, приняв не только помимо его, но и прямо вопреки ему, меру неизмеримо великой важности. Народу, любезному нам русскому народу, не как невежественному и грубому, как думают о нем преосвященные отцы, дадим свободу обряда, в котором так сердечно и глубоко, как ни в одном из народов мира, развита вера во Христа и к престолу. Мера эта, господа сенаторы, – отмена государственной религии и полная свобода вероисповеданий. Секретарь, садитесь и пишите в этом смысле наш всемилостивейший манифест.
– Всемилостивейшая государыня! – бросившись на колена, возопили члены синода, – что вы делаете? Вы разрушаете и церковь и престол!
– Что это за церковь? – возражает государыня. – Что это за церковь, которая только в покровительстве, только в мече императоров знает свое спасение и свою неодолимость? Так вот, отцы, какова ваша церковь, а мы этого еще не знали! Не хочу быть в вашей церкви. Я сильнее церкви; но если так, то, стало быть, сама я вне этой церкви, Вам, преосвященные отцы, с вашей церковью хорошо за мной, за нашей спиной, за нашим императорским мечем, а нам-то каково? Как я-то бедная, останусь без Церкви? Господа сенаторы, в какой Церкви вы быть полагаете? В той ли, неодолимость которой охраняю я, или в той, которую охраняет Христос? Если в последней, то приглашаю вас вместе искать, где она. Мы имеем Церковь вселенскую, но непосредственно в ней быть нельзя, непременно должна быть посредствующая, каковою до сего дня была наша поместная, отечественная русская церковь! Но русская церковь разделяется на две церкви: старую и новую. Новая церковь, старая церковь, а между тем обе российские? Как эти слова странны ушам, разительны для сердца!
Что такое наш раскол? Что такое старообрядчество? Припоминаю события и их последовательность. Русский православный народ искони крестился двуперстно. Не перечисляю других обрядов. Все это было прекрасно, все превосходно, богоугодно и спасительно. Нам не было надобности до обрядности греков, а равно и грекам до нашей. Обе церкви – и греческая и наша, – жили в мире и общении. Восточные отцы, епископы, митрополиты, патриархи, бывая у нас на Москве, прославляли благочестие Руси, сравнивая с Солнцем, освещающим Вселенную. Но вот, с восшествия на патриарший престол Никона, начинают наезжать на Русь греческие и киевские отцы. Посыпались сначала “зазирания” и “осуждения” нашего до этого года для самих греков честнаго и святаго двуперстия. За Никоном последовал друг его, государь Алексей Михайлович. “Зазирания и осуждения” превратились в прямыя запрещения. Затем последовали анафема и проклятия; за ними – “телесныя озлобления” или истязания и наконец, гражданския казнения, т. е. смертельныя казни. Что же это значит? Значит, что эти “зазирания” встретили в русском народе возражения и негодования, коими правительство и церковное, и – увы! – светское пренебрегло. Этого мало. Правительство перешло на сторону чужеземных агитаторов и авантюристов, правительство стало против своего народа и потребовало от него отречения от двуперстия и стараго обряда, отречения от свободы, от своего достоинства, от предков, от благочестия и народности. Правительство в полном составе изменило отечеству и этой измены потребовало от народа. Народ, разумеется, воспротивился, а правительство свои требования поддержало церковными анафемами и проклятиями, на кои народный протест отвечал тем же, и справедливо. Ежели церковныя анафемы и проклятия расточаются безразсудно, то оне перестают быть святыми и церковными, а превращаются в ругательства. Если просвещенные и преосвященные архипастыри первые обратились к народу с ругательствами, то можно ли винить народ, если он отвечал тем же? Да и не обязаны ли были архипастыри за свое безразсудство получить должный урок? Правительству еще не поздно было одуматься, усмиренномудриться, воротиться назад, примириться с народным двуперстием и т. п. обрядами. Но не таковы были тогдашния времена: вместо исправления собственных ошибок, власть разсвирепела против протеста. От Никона и ждать иного было нельзя.
“Когда я ехал в Москву, – пишет в прощальном письме к царю Алексею Паисий Лигарид, митрополит газский, – то заранее восхищался тем, что увижу великаго Никона, но, приехавши в первый раз и увидев его, то почел счастливыми тех, которые, родившись слепыми, не испытали несчастия видеть толикаго зверообразного человека”. Таков был Никон. Но не могу надивиться на царя Алексея Михайловича, надивиться его тупости, его бездушности и бессердечности. Никон и Алексей обрушились на народный протест истязаниями и смертельными казнями. Застонала русская земля от двух тиранов: “святейшаго” и “тишайшаго”. И этот-то порядок, такия-то отношения обоих правительств к народу застаем мы по восшествии на всероссийский престол; на наших глазах преосвященные архипастыри продолжают свирепствовать, а раскол крепнет, несмотря на старания и ожесточения.
Отцы архипастыри! Куда вы завели, до чего вы довели и куда ведете вы свою отечественную церковь, российский православный народ и нас?
О, государи и прежние и будущие! Вот вам аттестат за ваше сообщничество с изуверами, палачами и злодеями! Но, господа сенаторы, вот вопрос: благодать и истина Господня могут ли быть там, быть в той церкви, в которой стоят на месте святителей, палачи и кровопийцы. Может ли быть Христос там, где свирепствуют толикия злодейства? Остановимся на минуту. И “зазирания и осуждения”, и запрещения, и проклятия, все это было – и немыслимо, и безразсудно, и преступно; но все же еще борьба не выходила из пределов церковных. Но когда власти, и церковная и светская, взялись за истязания и казни, тогда, очевидно, борьба вышла из пределов церковных, тогда власти стали вне церкви. Правда, за властями и собором волей-неволей пошло и большинство народа, все же прочь от церкви пошли; и это большинство – архипастыри и государи. Но куда мы денем протест, который не трогался с места и по этому одному заслуживает внимание и уважение. Истязаний и казней нет у Христа, не должно быть их и в Его Церкви. Христос на это не уполномочил апостолов и их преемников. Стало быть, за истязаниями и казнями архипастыри обратились не ко Христу, а к царю Алексею, приглашая его охранять впредь, на место Христа, неодолимость российской церкви, а Алексей имел слабость и безразсудство согласиться на это.
Если бы нам, господа, нужно было возстановить какой-нибудь древний храм, лежащий в развалинах, засыпанный до половины мусором и густо заросший дикими растениями, то прежде всего нам следовало бы расчистить вход в этот храм, а затем, по мере расчистки от наростов, распознавать внутреннее устройство храма, назначение и размеры каждой его части и т. д. Мы так и сделали. Здание наше великой церкви (ибо о ней речь) мы освободили от векового мусора и от безобразивших ее пристроек и наростов, в виде обрядовых запретов и клятв соборных.
Но вот настал Никон; признаюсь, личность, возбуждающая во мне отвращение. Счастливее бы была, если бы не слыхала о имени его. Он начал реформировать свою церковь, перестраивать ее по-своему. Какия же начала вложил он в основу своих перестроек? Безусловное подчинение народа духовенству, духовенства – архипастырям, архипастырей – патриархам. Подчинить себе пытался Никон и государя: он хотел сделаться папой. Порабощение народа ясно сказывается в насильственном отнятии у него обряда его предков.
Наконец, Никон внес разлад и разделение между народом и престолом; до него государи были отцами своего народа, самодержавными охранителями православных на любви и свободе, на единости престола с народом в верности веры отцов, в верности обрядов и обычаев предков, основателей отношений государей к их народу. Никон из Алексея царя-отца сделал тирана и истязателя своего народа. И какого народа? Подобно которому по преданности к царю своему нет другого в мире. Что Алексей сделал из своего народа? Народ стал видеть в своих царях антихристов, и мы его не виним: народ подлинно испытал на себе руку последних. И для чего все это?
Господа! Для вас ясна правость протеста. Совесть сама говорит вам, что не новая, не синодская церковь, а народный протест остался на месте, что не протестующий народ, а архипастыри, пренебрегшие народным протестом, лишившие последняго своего общения, сами стали раскольниками, и что, наконец, все обвинения, возводимыя на старообрядчество, все ложь, клевета, внушаемыя злобою оскорбленной гордости архипастырей.
– Великая государыня! – отвечают члены синода. – Сам Бог говорит твоими устами, преклоняемся пред верховностью твоих уроков. Содрагаемся последствий, но уступаем двуперстие твоей непреклонной воле. Твоя непреклонная решимость на крайния меры будет нам оправданием пред нашей совестью и церковью, и потомством. Но, государыня! Забудь, забудь о свободе исповеданий, забудь обо всем, что мы сегодня от тебя выслушали, дозволь и нам забыть все это.
Говорят, что в давние-давние времена, в далекой неведомой стране, за синими морями и высокими горами, в самом центре бескрайней пустыни правил своим славным народом мудрый Вождь. И народ этот его любил. Потому что Вождь отличался от всех окрестных владык добротой, простотой, находчивостью и трудолюбием. Страна досталась ему непростая – сплошной песок – эдакое желто-серое море с уснувшими волнами барханов да ослепительно-белые, как расплавленное серебро, солончаки. И солнце, очень много солнца, такого горячего, что, кажется, в огне прохладней. С утра до вечера, изо дня в день. Дожди случались так редко, что записи об этом занимали в летописях всего несколько страниц сухого, выгоревшего пергамента…
Полудикие кочевые племена бродили по той пустыне, лишь изредка объединяясь для совместных набегов на сопредельные территории, в огромные, плохо управляемые племена. Так было и, казалось, должно было оставаться вечно. Кочевникам – пустыня. И вечный страх увидеть после многодневного изнурительного пути лишь растрескавшееся сухое дно давно высохшего озерца…
И вот появился он – мудрый Вождь. Он научил своих подданных рыть колодцы и сажать деревья. Он показал им, как ухаживать за нежными зелеными веточками – такими хрупкими и беззащитными. Не один год прошел и не два.
Некоторые не слушали Вождя и, бессмысленно иссушив источники и пустив чуть окрепшие деревья на дрова – ночи-то порой случались прохладными, – как и прежде бродили по пескам. Но не все. Многие поверили мудрым советам Вождя. И теперь цветущие оазисы покрывали страну, как россыпь драгоценных изумрудов. Там было много воды и пищи. Были дома и базары. Была жизнь…
Конечно, Вождь правил не в одиночестве. Его сподвижники и друзья с самого начала шли рядом, проверенные первыми разочарованиями поражений и радостью долгожданных побед. Теперь они стали достойными визирями великого и умного Вождя, разделив с ним тяжелое бремя власти…
А что же Вождь? Добившись своей цели и пребывая на вершине могущества и славы, он остался прежним. В его дворце не было места ни интригам, ни дрязгам. Ежеутренний совет проходил в сказочном саду, среди журчания воды и порхающих птиц. Вождь хоть и сидел во главе стола, никогда не отдавал приказов – всегда выслушивал присутствующих. В случае несогласия убеждал. Или послушный доводам разума соглашался с собеседником. Это был союз равных, в котором лишь кровь и происхождение поставили Вождя чуть выше соратников.
Кровопролитные набеги давно закончились, а мощная, хорошо обученная армия надежно защищала широко раздвинувшиеся границы. Мир и благоденствие, очарованные волшебной красотой дикой и голодной когда-то страны, казалось, решили поселиться здесь на вечные времена. И всякий раз объезжая свои владения, а делал Вождь это регулярно, он с удовлетворением видел – труд не пропал даром. Великая цель достигнута, и главное теперь – лишь сохранить и приумножить. А еще он очень любил, оставив прохладные покои дворца, гулять по городу. По своему городу – столице. Любил иногда зайти в первый попавшийся дом – просто так, как старый знакомый. Немножко поговорить, немножко посмеяться, помочь, если надо. Или спросить совета – что думает, например, этот достойный купец о последнем пришедшем караване с Востока, или старый воин о новых улучшенных копьях?
Потом обязательно на базар – прокаленную солнцем, бурлящую, полную запахов и гомона площадь. Вот где народу-то! А товаров… Безопасные и хорошо обустроенные караванные пути сделали его город средоточием торговли и ремесел. Каких только чудес тут не бывало! Все осмотрев и попробовав, Вождь привычно, запросто заходил куда-нибудь перекусить. И с удовольствием разделял трапезу с теми, кому звездами было предрасположено удостоиться в тот день такой чести.
Верные визири обычно сопровождали Вождя. Не все, конечно, сразу. Часто после трапезы, в шумной городской круговерти, они обсуждали важные государственные вопросы. Ведь правителю нечего скрывать от народа. Ибо не народ служит правителю, а правитель народу. Таким был этот Вождь. И жизнь казалась ему такой же безоблачной, как небо его жаркой страны. Пока однажды утром на совете один из его друзей-визирей не выступил с предложением.
О, Великий Вождь (такое звание не нравилось ему, но народ повелел именно так именовать своего любимого повелителя)! Вчера к нам добровольно присоединилось еще два кочевых племени. Вместе с землей и присягнувшим на верность вождем. Мы не ведем войн. Люди идут к нам сами…
– Тебя это удивляет? – улыбнулся Вождь.
– Не в том дело. В великой стране места и дела хватит всем. Но не слишком ли велики мы стали? Даже самый быстрый гонец на лучшей лошади тратит почти две недели, чтобы донести нашу волю до дальних провинций. И столько же, чтобы доставить ответ. Почти месяц.
– Немало, конечно, но для этого существуют наместники. Каждый из которых выбран нами. Лучший из лучших. Разве не так?
– Так, Великий Вождь. Но многое, очень многое изменилось за эти годы. – Все согласно закивали, и ароматный дымок пополз тонкими змейками, собираясь в тающую паутину.
– И что вы предлагаете? – Вождь почувствовал, впервые, наверное, странное беспокойство. Ему показалось – верные соратники и старые друзья помышляют что-то неправильное. Причем заранее оговоренное. И оговоренное без него. Такого никогда не было раньше, и он даже не думал о самой возможности чего-то подобного.
– Да, собственно, это только идея, – замялся оратор, смущенный вопросом: должно было быть “Ты предлагаешь”, а произнесенное “Вы” сразу обозначило понимание Вождем этого самого внезапно возникшего отчуждения. А ведь они собирались без него только один раз – вчера ночью.
Это неожиданное мгновенное смущение еще больше расстроило Вождя. Именно расстроило, не насторожило. Потому что превыше всего он ставил их великое братство и интересы страны. Вещи, с его точки зрения, неразделимые. Но он жестом предложил визирю продолжить речь.
– Так вот, есть идея разделить страну на примерно равные части и каждому из нас направиться руководить тем, что кому выпадет по жребию. – Визирь обвел взглядом стол, словно набираясь сил, и закончил. – Не как наместник, но полноправный властитель. Чтобы на деле попробовать себя. На настоящем деле. Когда не спрячешься за широкую спину Вождя.
Все молчали. Молчал и Вождь. Было очень тихо. И он продолжил:
– Столица останется столицей. Но уже как равная среди равных. Много более могучая, ибо разумное руководство, принесенное непосредственно в провинции, сделает нас во сто крат сильнее. И Великий Вождь, освобожденный от каждодневной рутины, сможет посвятить себя думам о будущем. – Визирь сел, добавив, впрочем: – Ну и, разумеется, общие вопросы управления всей страной…
“Камень покатился, – подумал Вождь, – теперь жди лавины…”.
И начался спор. Не все согласились с визирем, но многие. Они, в конце концов, слишком долго жили и работали бок о бок, чтобы легко разорвать эту кровную связь. Но все почему-то и вдруг захотели свободы. Сразу. Много свободы. Да разве не высшей степенью этой самой свободы было наше братство? Да разве был среди нас хоть один неспрошенный или неуслышанный? Хоть один обиженный? Примерно это спросил Вождь, обращаясь ко всем вместе и каждому в отдельности. И с грустью понял: увы, всех вместе за этим столом больше не было. Н-е б-ы-л-о.
Беседа продолжалась, пока сидящий на самом дальнем конце – наверное, самый старый и самый верный соратник, молчавший до этого, – не заметил:
– Мы вместе строили нашу страну. Мы вместе ведем ее тернистой дорогой процветания. Вместе. Но ты Великий Вождь, а мы лишь твои визири и советники. Мы любим тебя. Мы никогда не предадим тебя. Мы всегда будем рядом. Только дай нам возможность покинуть тень твоего величия и стать самими собой. Хотя бы на время. Потом мы обязательно соберемся вновь. Более сильные, более умные. И думаю, сумеем сделать такое, о чем сейчас даже не смеем мечтать…
Вождь поднял руку – все замолчали. Он размышлял, глядя в пространство – смотреть на окружающих не хотелось…
“Оказывается, я не так мудр, как говорят. Обидно. Но уже слишком поздно… Можно, конечно, позвать солдат и разогнать всю эту компанию. Или отправить в подвал. А то и подальше. Начальник стражи еще моему отцу служил – надежный старик. Армия? Тут трудно сказать. Теперь я не удивлюсь, если окажется, что они успели с кем-нибудь договориться о вооруженном сопротивлении. Очень жаль. Все слишком хорошо шло. И так закончилось. Глупцы… Да-а, армия, стража – это кровь и смута. Не обязательно, но может быть. Этого нельзя”, – и вслух закончил:
– Пусть решит народ. Когда-то мои предки были избраны его волей, так пусть и сейчас он решит мою судьбу.
– Великий Вождь, ты нас не так понял. Речь вовсе не идет о твоем отстранении от власти. Мы только… – быстро заговорил тот самый-самый старый и верный.
– Ну, разумеется – равный среди равных, общее руководство, думы о будущем… – перебил его Вождь. Ему было очень больно, в душе где-то или в сердце. Он не хотел больше быть с ними. Он знал – со временем это пройдет. И боль, и обида. Ведь он не зря имел репутацию мудрого. Но это все потом, а сейчас он должен остаться один. Один… Впервые за долгие годы своего правления. Да и жизни. – Но народ должен высказать свою волю.
И он удалился в свои покои, слишком большие и пустынные, как оказалось, для одного человека…
Народ безмолвствовал – к чему что-то решать при такой хорошей и спокойной жизни? Но все-таки кто-то в столицу прибыл – лучшие, разумеется, люди. Послушали, поговорили. И согласились с советом визирей. Да не визирей уже, а вождей. А Великий Вождь в лучах славы и всенародной любви пусть останется отцом нации…
Великий Вождь с пониманием встретил решение народа и препятствий не чинил. Более того, предложил исключить из схемы власти высший пост – дабы не вводить в соблазн равных. Пусть себе правят на своих территориях и по потребности собираются на совет. Здесь в столице, во дворце. А сам он будет жить в старой крепости – на дальней окраине. Один. Его, конечно, для вида поуговаривали – нехорошо, мол, получается, но и препятствий особых не чинили.
Но однажды вдруг Великого Вождя разбудил шум. Странный и непонятный. Давно забытый гул тысяч и тысяч голосов. Уж сколько лет, как он спокойно живет в уединении и покое. За толстыми древними стенами среди садов и полей. Столица давно пришла в упадок, и дальняя окраина превратилась в типично сельский пейзаж – с редкими поселениями и неспешно бредущими по делам крестьянами. Только с ними-то и приходилось разговаривать Великому Вождю, когда он раз в неделю выходил купить еды. А готовить самому – разве это не удовольствие? Особенно если умеешь. Еще он раз в год покупал добрый бочонок любимого вина. Платил всегда щедро – чего-чего, а золота у него осталось много. Как правителю, ему из казны полагалось что-то, да он все в делах был и на себя мало тратил. Теперь пригодилось. А старое отболело. Давно уже. Живи и радуйся. Идиллия…
И вдруг этот шум. Что могло случиться? Вождь быстро оделся, и по дороге додумывая светлую утреннюю мысль, спустился во двор. А двор был полон. И все новые и новые толпы вливались через ворота и проломы в стенах. Были здесь и его бывшие соратники – он узнавал знакомые лица – несколько голов на высоко поднятых над толпой копьях. Несколько – на определенном природой месте, но в кровоподтеках и пыли. В первом ряду. Вождь прищурился от уже яркого утреннего солнца и улыбнулся. Всем. И народу, и их поверженным владыкам, и всей огромной стране, раскинувшейся за этими старыми стенами.
Закованный в железо, при двух мечах великан – предводитель наверное – вышел на шаг из толпы и, обнажив голову, почтительно произнес:
– Великий Вождь! Твой народ пришел к тебе за помощью. Мы больше не можем жить так. Мы устали от междоусобиц и нищеты. С твоим уходом все разрушилось, и с каждым годом, с каждым днем становится все хуже и хуже. Мы привели виновных на твой суд – да исполнится твоя воля. Мы искупили свою вину перед тобой за предательство долгими годами прозябания, голода, грабежей. Но если ты считаешь нужным, мы примем любое наказание. Только вернись к своему народу!
Вождь еще раз улыбнулся:
– Ты производишь впечатление решительного и умного человека. Скажи, возможно ли собрать воду, пролившуюся из разбитого кувшина на песок?
– Конечно нет, о Великий Вождь.
– Я тоже так думаю. Поэтому не приму твоего предложения, – стало очень тихо, только песок скрипел под ногами и шуршали листья, – но дам тебе совет. Уж коли ты собрал народ на борьбу, так и веди его дальше. Ты этого достоин. А я… Знаешь, я начал писать книгу. Интересную и нужную, как мне кажется. Что-то вроде истории нашего славного народа.
Вождь вытащил из глубокого кармана своего халата свиток пергамента и, развернув, пробежал глазами первые строчки. Потом поднял голову и уже громче, обращаясь ко всем, спросил:
– Если хотите, могу почитать вам. А вы потом скажете, понравилось или нет. Хорошо?
Растерянная толпа выдохнула “да-а-а” и ряд за рядом, медленно, как сдуваемый ветром песок, опустилась на землю. Вождь подождал, пока все усядутся поудобнее и начал читать: “В давние, давние времена, в далекой стране, за синими морями и высокими горами, в самом центре бескрайней пустыни жил дружный и счастливый народ…”.