Сегодня другое дело!

Во-первых, он ни на своей «Антилопе», во-вторых, ни со своим боевым всё понимающим его буквально с полуслова экипажем. В-третьих, он не в одиночном плавании, а руководит целым соединением, что крайне неудобно для маневрирования: нужно помнить о соседних кораблях, чей уровень готовности к преодолению трудности с палубы другого корабля не известен.

«А Полянский-то, ничего», – улыбается Стариков в усы, наблюдая за маневром ШУ-243, лихо на полном ходу устремившегося им во фланг.

И, в-четвертых, в данную минуту «старлей» крайне ограничен в выборе курса и скорости: до границы заданного полигона, о занятии которого он уже доложил десять минут назад, ещё целых две мили и просто так на погрешность штурманских измерений их не спишешь, если кто вдруг решит их сейчас проверить. А с мощных береговых локационных станций они в принципе хорошо просматриваются, и значит нужно спешить занять нужный строй, зайдя в нужный квадрат. Вот и приходится, находясь на флагмане, довериться мастерству своего бывшего рулевого, подставив левую скулу корабля под удар волны, чтоб ведомые 243-ий и 251-ый на прежнем более-менее удобном и безопасном для них курсе могли один за другим кротчайшим путём выйти ему во фланг.

«Зато Михайлов, кажется, сглупил», – хмурит брови Феликс, заметив, как тот подвернул влево для ускорения, как он посчитал, маневра, но тем самым подставив свой правый борт под волну.

– «51-ый», я – «Прыжок-3», приём, – рвёт притихший было эфир негодующий офицер штаба.

Вообще-то, если б не предельная, сопоставимая с длиной корабля, волна, то, согласно учебнику, так и нужно было б поступить: кратчайшим путем и с максимальной скоростью занять назначенное место в строю.

– Я – «251-ый», – не сразу, преодолевая последствия неминуемого завала корабля на левый борт, хрипит в эфире лейтенант, – приём.

От такого маневра в этих погодных условиях шнуроукладчик Михайлова не то чтоб ускорился, напротив, подставив правую скулу рассвирепевшей волне, вообще остановился, потеряв даже на время управление им.

Увы, на все случаи жизни инструкцию не напишешь, а опыт и смекалка приходят с годами, да и то… не ко всем.

– Курс двести семьдесят, машины полный вперед, – отбросив всякие формальности переговоров в эфире, гремит Стариков в ответ, подсказывая лейтенанту курсовые параметры для выхода тому в заданную точку.

– Понял, «Прыжок», понял, – глухо шуршит Михайлов в динамике флагмана, получившего очередной неистовый удар волны в левую скулу, от которого и сам неожиданно валится на правый борт, да так низко и глубоко, что даже Федька Моисеев на мгновение теряет управление им.

От этой напасти флагман также как и 51-ый, только правым бортом, опасно разворачивается лагом к волне и глубоко, практически до линии горизонта, валится под неё.

– Лево на борт, – мобилизуя себя и личный состав, грубо кричит Стариков рулевому. – Полный вперед, – спустя секунду мотористу.

Кораблик, хотя и не сразу, но, благодарно кряхтя и скрипя всеми своими соединениями шпангоутов с обшивкой, мачты и антенн с корпусом, вьюшки с верхней палубой, медленно возвращается на прежний курс.

– Да как в таких условиях вообще… можно что-то ставить?.. – неожиданно сверху над головой Феликса раздается возмущённый, почти негодующий голос, вставшего, несмотря на чудовищную качку, в полный рост, замполита-посредника.

Похоже, вися на леерах в полусознательном состоянии с подветренной стороны ходового мостика, он во время срыва флагмана под волну сам вместе с ним по пояс ушёл в обжигающую ноябрьскую воду Балтики. От такой кардинальной терапии Пырин, словно прозрев, быстро осознаёт всю глубину безысходности и бесполезности, поставленной им кем-то далеко-далеко отсюда глупой невыполнимой в данных условиях задачи.

– Как-как!?..

От досады на Михайлова, а заодно и на своего бывшего рулевого, не сумевшего удержать корабль на курсе, Стариков снова круто разворачивает к замполиту, желая выплеснуть на того за его нелепый никчемный совершенно несуразный сейчас вопрос всё, что у него, за эти последние пять часов накопилось, накипело. Но, увидев вдруг перед собой мокрого, глубоко растерянного и даже совершенно несчастного человека, не кажущего теперь таким уж и нелепо долговязым, тяжело вздохнув, спокойно добавляет:

– Задачу выполним, товарищ капитан-лейтенант, обязательно… в полном объеме… не переживайте.

– Товарищ командир, – в этот момент, словно подгадав, в унисон его заявлению замполиту, в динамике раздаётся радостный голос старшего матроса Моисеева, – курс триста.

– Моторист, малый вперед, – всё ещё сердясь на него, рубит Стариков.

– Товарищ старший лейтенант, может, оставим полный, – выглядывает из ходовой рубки мичман Тихомиров, – на малом, опять под волну собьет.

– Поч-ч-чему с-собьёт?.. – крепко вцепившись в леера, стучит зубами над головой командира в открытой «броняшке» ходового мостика долговязый.

– Нельзя! – обрывает их «старлей», – потеряем 51-ый, – и не терпящим возражений тоном гремит, – Пырин – в каюту переодеваться, Тихомиров определить новый пеленг и дистанцию до мыса.

– Ни в кое-е-ем… – смешно было затягивает, летящий по трапу в рубку параллельным с кораблём курсом вместе с командиром «каплей» под натиском очередного неистового морского гиганта.

– «51-ый», я – «Прыжок-3», – не обращая на них внимания, перекрикивает эфир Стариков, – доложите обстановку.

– Курс двести семьдесят, машины – полный вперед, – почти сразу и, как кажется дивизионному, много уверенней на этот раз звенит голос лейтенанта в ответ.

Тем временем флагман, закончив свой затяжной прыжок под волну, начинает не менее ужасающий и стремительный подъем на поверхность, под напором которого, наконец, и Феликс, не выдержав неминуемых перегрузок, валится на палубу, сорвавшись с лееров мостика. От накопленной за пять часов непрерывной болтанки и бдения на мостике усталости его организм невыносимо и безудержно вывёртывает наизнанку прямо под себя, на себя, на палубу. Впрочем, спустя секунду очередная загоняющая корабль под себя волна унесет в бездну незамеченным весь этот необязательный конфуз опытного офицера штаба.

– Мостик, Мостик… – похоже, уже не в первый раз взывает к нему динамик внутреннего громкоговорителя флагмана, – я – Рубка, разрешите…

– Долож-ж-жить мес-с-сто?.. – ещё шипя и оплёвываясь сквозь зубы, прерывает его стенания Стариков.

– Вышли в заданную точку, товарищ старший лейтенант, – радуется Тихомиров, наконец, заслышав его привычно уверенную и решительную интонацию в эфире корабля.

– Вр-р-ремя? – не вникая в эти душевные тонкости материи экипажа, недовольно рычит окончательно пришедший в себя Стариков.

…За два года командования неугомонной «Антилопой», гоняемой всеми ветрами Балтики, он научился безошибочно чувствовать свое месторасположение на рейде в любых погодных условиях и даже в нулевую видимость, с неработающей радиолокацией, не прибегая к утомительной канонической прокладке курса корабля на карте. Хотя это и неправильно, конечно, но единственно возможное при плаванье в непогоду на малых кораблях, где командир сам себе и штурман, и механик, и дежурный, и старпом в одном лице. Всё на нём! Одновременно выполнить все формальности в суровых погодных условиях, а для РТ-ешки всякая волна – непогода, просто невозможно. А тут ещё в придачу у него вскрылась абсолютная непереносимость качки, которую едва-едва удавалось приглушить лишь на ходовом мостике

Ну, какая может быть работа с карой на открытом всем ветрам мостике?

Вот и пришлось карту акватории выучить наизусть, а заодно максимально быстро приобрести свой внутренний выпуклый военно-морской глаз, способный определять расстояния и азимут без локации и пеленгаторов. Теперь при наличии Джи-Пи-Эс приемника в каждой консервной банке это может показаться кому-то смешной, но никогда нельзя забывать, что техника в самый неподходящий момент обязательно подведёт.

Важно лишь в то на что каждый способен лично сам?..

– Тринадцать часов полста пять минут, – продолжает радостно звенеть мичман.

– Есть тринадцать полста пять, – успокаивается и Стариков.

Успели. Задача по прибытию в точку, несмотря ни на что, выполнена. Осталось как-то выполнить упражнение и… вернуться. Последнее, пожалуй, важней всего остального.

…Здесь, в этой акватории у Феликса каждый мыс, маяк, буй, – да что там буй! – каждый знак, веха, огонёк знакомы. Они для него живые. Не одну беседу мысленно вел он с ними здесь, находясь в дежурствах, брандвахтах и прочих боевых и учебных походах.

На этом, кстати, дальнем полигоне они вместе с комдивом это весной, кажется, в апреле – только лёд сошёл! – тонули, получив длинную рваную пробоину ниже ватерлинии в районе дизельного отсека «Антилопы» от аварийного, как оказалось позже, соленоидного трала, только-только полученного со склада береговой базы гавани.

Ох, уж эта «бербаза»! – вечно-то все приключения из-за неё.

Впрочем, та история забавная вышла с приятным продолжением. Феликс даже невольно улыбнулся своим не вовремя подкатившим воспоминаниям. Тогда они не на шутку перепугались с комдивом, обнаружив, как вода реальным всё сметающим на своём пути потоком хлынула в отсек, готовясь вот-вот затопить работающие дизеля и обесточить корабль. К месту течи, как ни старались боцман и моторист, изнутри оказалось не подобраться, устранить пробоину было невозможно, а до Минной гавани далеко – не миновать беды! Хорошо, что на рейде оказался полнейший штиль, как на озере летом, да опытнейший комдив, сообразил дать команду вывесить тяжёлый двухсоткилограммовый акустический трал, прозванный моряками «свиньёй» за характерные округлые формы, на кран-балке за борт для создания устойчивого крена на противоположный с пробоиной борт. Благодаря такому нехитрому сооружению рваная рана «Антилопы» оказалась выше воды. Так они мало-помалу и дошли в течение суток, наклонившись на левый борт, до Минной гавани под уважительными взглядами встречных командиров кораблей, оценивших их смекалку. А Бербазе в итоге пришлось долго оправдываться, за выданный неисправный инвентарь, и срочно организовывать внеплановый двухнедельный ремонт обшивки корабля за свой счёт. Зато Феликс в те дни, как нормальный человек, на радость домашним почти каждую ночь был дома.

А вон там, за островом… выход к приемному бую запасной гавани Базы, где осенью прошлого года он почти сутки боролся за живучесть своей «коробки», у которой от ударов волны тот же трал «свинья» сорвался с крепления. Сметая всё на своем пути, она рвала в клочья и надстройку, и вьюшку, и палубу юта, а заодно и моряков, пытавшихся её хоть как-то утихомирить. Лишь самоотверженная и слаженная работа всего экипажа и, прежде всего боцмана, спасла их тогда, казалось бы, от неминуемого…

– Вы что-то сказали?.. – буравит серыми, привычно горящими в экстренной ситуации глазами, Стариков мичмана, оказавшегося вдруг рядом с ним.

…В курсантские годы, как-то, задержавшись на вечерней курсантской дискотеке, поздно, под самый конец увольнительной, около нулей он, провожая свою Малышку домой, наткнулся на группу изрядно подвыпивших парней у школы во дворе её дома. Те, бравируя друг перед другом, имели неосторожность отпустить несколько сальных шуток в их адрес. Тогда Феликс, промолчав в ответ и не ускоряя шага, довёл свою спутницу до подъезда.

– У тебя глаза светятся, – шепнула она ему в ухо, прощаясь, – как у кошки.

Он, кажется, что-то весело и непринужденно сказал ей в ответ, но лишь только тяжелая дверь подъезда ухнула за ней на весь двор, возвестив о завершении свидания, решительно направился в самую гущу шутников…

– Товарищ командир, сегодня ставить шнур… ни в коем случае нельзя, – одними губами выдыхает Тихомиров, – в таких условиях нам даже в полном составе его обратно на поверхность не поднять.

– Я знаю, – улыбается Феликс, погасив недобрый огонек узких на ордынский манер упрямых глаз.

– Потеряем шнур, за всю жизнь не расплатимся.

– Я знаю, – упрямо, всё также улыбаясь, сдержано повторяет он в ответ.

…И каково ж было удивление той весёлой компании у школы, неожиданно обнаружившей быстрой поступью приближающего к ним разъярённого «льва» с пылающими от гнева глазами. Кто-то от неожиданности вскрикнул, кто-то молча рванул с места в галоп, а кто-то, было, попытался что-то сказать ему навстречу, но по мере его молчаливого безапелляционного наступления монотонной давящей поступью все бросились наутёк!.. Та ещё была картина, когда полдюжины смельчаков несутся прочь от одного весьма небогатырского телосложения, но по-настоящему разъяренного, курсанта.

Позже, в таком состоянии – с горящими глазами! – ему ни один раз удавалось разрешить свалившие на голову непреодолимые неприятности, хотя, справедливости ради надо отметить, что и дров, при том было наломано им немало. Всё-таки бунт – в отличие от мнения великолепного Гийом Мюссо в романе «Возвращаюсь за тобой», который Феликс прочтёт много позже, – это не вся Жизнь, это всего лишь кротчайший, но уж точно не единственный, а главное верный, Путь из точки кажущейся безысходности в точку спасительной правды. Но кто сказал, что наше понимание безысходности и/или правды – это и есть подлинная Истина?!.. Всегда нужно помнить, что «каждому своё» и, что мы – не боги, на каждого из нас есть «свой промысел». Впрочем, это понимание возможно к нему придёт много позже. А пока…

– Сигнальщика с анемометром на мостик! – прерывает стенания командира ШУ-224 «старлей»

– Есть, сигнальщика с анемометром наверх, – сердится Тихомиров, неохотно отправившись обратно в рубку исполнять полученный приказ.

Да и как тут не сердится – чего тут мерить-то? – и так всё ясно: ветер для постановки учебного шнурового заряда, а главное, его последующей выборки недопустимый по всем правилам его установки, к тому ж нужных для этого специалистов-минеров ни у него, ни на ШУ-243 на борту нет ни одного.

– Рубка, Мостику, – спустя минуту после доклада сигнальщика, пропустив очередной навал волны, гремит Стариков в динамике громкоговорящей связи корабля.