Хорошо, коли явишься на свет человеком. Вот тебе и шанс в чём-то проявиться. Многие свои хотенья, вовсе в ус не дувший, пирожками умять. Кайфово общим скопом: умникам, бестолковым и кому кривой телик жизнеучитель. Бедным, наравне с богатыми, случается до корней волос довольными бывати. Несносные характеры ваши, такие же, как вы сами, воспримут терпимыми.

Затей с участью меньших братьев сравнивать, решительно всё осложниться. Всеконечно, каким манером на ту тему выйти. По простоте, где в три слоя умильная повидла али с подвохом закрутки мозгов? Ни то, ни другое автору не глянется.

Лучше будет вовсе непредвзято. Как Бог на голую душу положит, так и перескажу вам безыскусную баечку-быль про обезьянку маготика. В откровенной хронике рейссказаний теплохода «Белозерск» обязательно приметное местечко для неё бы сыскалось. Аккурат в бытность первого достопамятного капитана Сергея Ястребцева (старшего), со всем к нему запоздалым признательным почтением.

… Когда удивительную серию красавцев, что прозвали «поляками», стали гонять в Африку за красным деревом, мало кто уже вспомнит. Драгоценные брёвна, почти каждое под сорок тонн, грузят там прямо с воды. Тем гигантизмом и в колониальные времёна занимались и по сю пору пробавляются.

Экзотичные для всякого уха: Берег Слоновой Кости, Гана, Камерун не спешат изничтожать, отпущенные им богатства.

Рутинное варварское дело, кое-как налаженное, местных Обам устраивает. Новенькому белому присоветуют: «Пока не хватил солнечный удар, удостоверься, какова у нас первозданная природа!» Средь всего раскалённого маревым влажным зноем те дерева по одному вирали и в трюма укладывали, ни дать ни взять храмовыми колонами царя Соломона. Любите метафоры проще – тогда подойдут миллионные состояньица. Всюду, где желанные сколачиваются, непременно льётся чья-нибудь кровь. Редко обходилось без придавленных грузчиков, будто крошечных букашек, погнутых стрел— тяжеловесов, как гнилые нитки порванных шкентелей[29].

На «Кандалакше» (из той же бесподобной серии) всё разом стряслось: четыре раздавленных, не говоря об упомянутых по неодушевлённой части. Только что вошедшие в практику те тайм-чартеры[30] считались тяжелейшими по условиям погрузки и дальним переходам через дурящую штормами зимнюю Атлантику.

Западные компании за поданный туда тоннаж привыкли заламывать неописуемые цены. При этом хозяева их кривили губы, словно делали благотворительные одолжения. Тут-то мы, советские(!), лихо, по тупости министерских умов, сунулись. Хрясть, и завидную фрактовую наживу удавили с умословием ревнивца: «Да не доставайся же ты никому!» Чуть ли не за кукиш, по трезвянке, принялись калечить но-вьё-теплоходы. Извиняюсь за просветительское, около баечки той, нужное вкрапление. Давайте-ка к ровному повествованию вернёмся. … Перебирая ногами, чтоб не свалиться с мокрой округлости, чёрные сплавщики подгоняли к борту будущий баснословный гарнитур. Естественно, с множеством выкроенных потом обрезков для начётистых безделиц. Кому вовсе не позавидуешь, по-лягушачьи подныривали, чтоб застропить уезжающего в Европу. Затем уж отплывали буржуями в подогретом бассейне. Огромное бревно, притопленное как айсберг собственной тяжестью, начинало свой неуклюжий «взлёт». В тот же миг теплоход кренился из-за вываленных стрел, принявших надсадную ношу. На малой высоте подъёма чаще всего следовал изрядный тычок афро-исполина. Такие «здрасте» в конце погрузки лишали судна фальшборта. Под ноль хуже некуда: кривило комингсы трюмов, не желающих потом закрываться.

Весь этот разбой и разор повторялся и повторялся до вечерних роскошных сумерек, не приносящих избавления от тягот жары. Казалась, она впилась в каждый сантиметр палубы и настройки. Заласкала до сожжения кожу северных людей, тяготила их упариванием пота и без того основательно выжатых тел. К ночи на судне врубали чудо-кондишэн. При закрытых дверях кают становилось сухо и весьма сносно. Ощущение, будто забежал в огромный холодильник и в нём, по счастью, прячешься до утра. Пускай эта прелесть обеспечивала простудный насморк, «везунчикам» – ангину, желающих пороптать – никогошеньки. Напротив, второй механик, в заведовании которого значился «простужатель», ходил королём. Пиковым образом всех взвинчивало: хватит ли баллонов с фреоном? «Ежель нет, – айда к чертям топиться!» А вот причастный, как никто другой, к эдаким напастям, балдел от частых рюмок в прохладном Лондоне. Однако головастей в сбыте красного дерева на свет ещё не рождалось. Седовласый сэр, тяготившийся ноской импозантных костюмов, держал мировой, неподвластный капризам рынка солидный бизнес.

Случись ему куда-то наведаться, к парадному крыльцу мигом подгонят помрачительный, классический «Роллс-Ройс».

Два пилота отделанного со стильным тщанием личного реактивного «фоккера» всегда томились ожиданием неопределённости и… невозможностью надринкаться.

Англичанин без подмесу по образу мыслей и чувств напоминал Киплинга – романтика колониальных походов в купе с министром финансов королевы Виктории. Вообще, Африка оставалась его старым трепетным коньком. Разве не там он сумел потеснить резвых до барыша французов? Заработать сравнительно честно непредставимую кучу фунтов?

Да такую, что не проеферить и нескольким полусветским мотовкам. Вот только с годами восторги коммерческих викторий сгладились. С умными стареющими людьми делового круга всегда так.

Рассеянный образ жизни постепенно овладевал им.

В тридцати огромных комнатах удачливыми подселенцами вписалась троечка крупных говорящих попугаев и парочка забавных обезьянок маготов. Много было там африканского антуража вперемешку с батальными полотнами англо-бурской войны, коллекций дорогого оружия, собраний орденов предков, изысканейшей мебели восемнадцатого века. Лишь внутри этого музея, замирал бег времени, коему в натуре не заржавеет, чтоб однажды подкатил к парадному катафалк. Но пока гордый бритт мог позволить всё, каким-либо образом оценённое в испорченном деньгами мире.

«Хочу неуёмного солнца, диких, сочных красок тропического леса, желтых гобеленов саваны. Заодно убедиться: удачно ли нанял по дешевке в чартер совиет шипс?» – подумал, как уже соизволил и претворил.

Ровно через сутки скоростной летающий борт доставил его, куда указал. Свои желания бигест босс начал тешить со второго пункта.

Бывалым взглядом придиры оценщика, оглядел не такой уж примитивный процесс погрузки. Ни на минуту быстрей, ни на минуту тише, а как действительно возможно двигалось дело.

Нанятый советский теплоход изумил великолепными современными формами, мощными грузовыми стрелами. Это не какой-то тьма-тьмущий, перепуленый от хозяйчика к хозяйчику ржавый грека, истасканный в обоих полушариях датчанин иль обманно подмазанный доходяга норг.

От цепкого рассматривания не ускользнули свежие раны, причиняемые судну варварской погрузкой. «Каково должно быть возмущение его капитана?» Он на секунду представил диковатого мужика с бородой, изрыгающего проклятия, которые по слухам превосходят все словесные отрыжки продвинутых наций.

Ничего лестного не сказал бы он и о ходящих под присмотром Ллойда и флагом Англии. Отныне башлять за гонор, переплачивать за задранный на мачте родной юнион джек прозревший сэр счёл оскорбительным. Спесивая патриотичность лопнула для него дождевым пузырём на Трафальгардской площади. Хоть бы и оживший на своём столпе сам адмирал Горацио Нельсон зыркнул осуждающе. Бизнес ноу, есть ноу.

Даром что ль подмечено: удачные мысли приходят с непонятно откуда-то взявшимся озарением…

В голове под пробковой шляпой-шлемом отстучалось, как на пишущей машинке: «Кстати бы, нанести визит мистеру капитану. Грех упускать случай на близком уровне понять загадочных прежних русских. Подходы их верхов почти всегда на грани фола и краха. Интересно, что думают про это исполняющие утопическую блажь? Ещё бы уяснить, почему великий народ, на равных тягавшийся с Британией, стал безлико советским? Возможно ли, чтоб этакое учудили, допустим, свои бузотёры ирландцы?! Да хоть китайцев возьми. В самом Гарварде, надо полагать, руками разведут. Вовсе туманный эксцентричный закидон!» (Где гладили по головкам наших бестий, исполнивших вражеский проект, воспитанный на предвзятостях, деликатно упустил).

Без всякой нарочитой помпы, в несколько люмпенском прикиде, краснодеревщик номер один вскоре оказался в каюте капитана.

Начиная с трапа, к которому ткнулся облезлый катеришка, любопытствующий сэр был воспринят за чудного агента. Самое смелое предположение: бедолажный сдатчик груза. Иначе с каких забродивших фиников в эту «кость» белого занесёт?

По крайней мере так прикинул второй помощник – знаток физиономий от Хабарки до Маймаксы и кабыть планетного разнообразия. Спасибо, удосужился, серчая, стать сопроводителем.

– Хелоу, мастер, – не очень-то церемонясь, начал гость.

Похоже, изучавший этикет в портовых кабаках, он простецки отстегнул с ремня пузатую фляжку.

– Сори, как вы насчёт пообщаться? Попутно представлюсь:

Я ваш наниматель, но это не должно вас смущать. Ведь мы оба джентльмены и никак ровесники.

При этом визитёр отметил про себя благородно-мужественнную наружность русского кэпа. Именно подобная связывалась у него исключительно с носителями мундиров славного королевского флота. Выпадание из главного предмета гордости больно кольнуло вроде занозы. «Во, де, заполучил!» Короткой паузы было достаточно, чтоб подобающе отозваться:

– Вы меня ничуть не напрягаете. Почему бы нет?

Сергей Александрович показал улыбчивыми глазами на отстёгнутый предметик.

– Присаживайтесь насколько вам удобней, сэр. Не начать ли нам с доброй кубинской «гаваны»?

– Вы говорите по-английски так, как у нас до войны некоторые любезничали. Откуда это?

– Именно от них и привилось. Случалось, знаете ли, в годы союзничества совместно в холодных углах ада бывать. Ну и в Рейкьявике, ожидая сбора каравана, «джемисоном», «портером» обоюдно баловаться.

– О! Почти завидую вам. Я тоже тогда служил. Наша береговая батарея за всю войну ни разу с результатом не рявкнула.

К полному стыду мы проспали «Шарнхорста» и «Гнейзенау», выскочившим в канал, чтоб дать дёру из Бреста.

– Полно казниться, сэр. Представляю, с каким удовольствием после утреннего кофе и сандвичей вы бы влепили бошам в погреба боезапаса. Да что толку догонять прошлое.

Лучше выпьём за наши последние клочки здоровья.

Несмотря на поддатость, всю страшную за ним силу денег, сэр ощущал невозможность быть на равных. Только по одинаковой дозе принятой на грудь, вроде мирящий паритет. (Спору нет, по питейному англичане те ещё профи!) – Мне хочется что-то для вас сделать, мастер.

– Разве недостаточно, что мы так вери найсово сидим?

Расчувствовавшийся гость отрицательно мотнул англосаксонским медальным профилем.

– Не подарить ли вам премиленькое верное существо?

– Надеюсь, это никакая-то тощая ваша мисска, – попытался отшутиться Ястребцев.

– Помилуйте, гораздо стоящее. Это, это… обезьянка магот!

Мало найдётся тех, кто наслышан о гибралтарских мартышках. Меж тем, они находятся под покровительством всей супер мощи военно-морского флота Британии! Даже клятва бесподобная затвердилась: «Мы будем защищать этих обезьян до последнего англичанина!» Безхвостных и хвостатых – для нас всё едино!

– Кто ж без вашего спроса столь охраняемую популяцию испортил? – деликатно подколол Александрович.

– Негодяи испанцы. Не иначе берберских подпустили. Подлая месть за отобранную скалу.

– Что вы говорите?! Фи, серинадным апельсиникам. Я бы предпочёл всё ж хвостатую. Без обиды? Йес?

Донельзя довольный замутой и реноме мартышек, редкий визитёр победно откинулся на диване. Желая подморозить кайф важного гостя, Сергей Александрович мешкал с заменой осушенной фляжки.

Одновременно хитро заполнял люфтпаузу словами:

– Вспомнил! Однажды держал я в руках 5-пенсовую монетку. На одной её стороне сама королева Елизавета II. На другой узконосый красавчик магот. Чем не продвинутая компания по сомнительной теории натуралиста из ваших? Предлагаю опрокинуть за обоих отчеканенных. Но уже русской холодной водочки. Гуд?

Опять поплыл разговор как по пролитому оливковому маслу. И всё благодаря одарённости Александровича осёдлывать нужный случай. Именно такой был самим небом спущен ему сейчас. Кровь из носа, надобно завести фрахтовщика в узкий лабиринт чести да и оставить наедине с похмельной совестью.

Пусть-ка всё порушенное распорядится отладить, приварить, как для себя любимого. Значит, щепетильно к каждой железяке и не жмотясь.

Пока что пили за скабрёзно весёлое, мужское, припомненное, шутки ради, из растраченных по разному лет. Концевые традиционные вбросы кэпа: «за тех, кто в море», «стремянная» в двойниках смысла прокатились вовсе неощутимыми салазками.

Настала пора выпить за трёх китов, то есть за восстановительные работы после калечащих погрузок, вплоть до последней. Даже ударили по рукам, сойдясь в том, что под это подгонят первоклассных технарей из доков Кейптауна. Под джентльменское заверение, разумеется, протокольно выпили стоя, и не закусывая.

Пик славного сидения нуждался в бьющей на эффект точке, где все на равных. В цене лишь острота ума, жесты и сохранение лиц, не помраченных почти эскадренной дозой водки.

Элитные виски во фляжке?! Помилуйте, да то разминка пред серьёзным напитком.

Сэр силился блеснуть ярким спичем, прочно увязанным с благополучной доставкой дорогущего товара.

– Соу, соу, – тянул он, да ничего, к стыду, не рождалось.

(Отпускать шуточки, бросаться отточенными фразами – это вам не банкноты приумножать). Пришлось выводить его из тупика драматическим уверением.

– Обещаю: мы сломаем(!) этот рейс.

– Сломаем? – озадачился вовсе не симплицисимус[31].

– Именно так, сэр, заявляли волки императорского российского флота. «Сломаем!»

Надо полагать, страдая похмельем, несостоявшийся меткач-артиллерист припомнил свои недолёты в острых словцах, ничуть необязывающую застольную обещанку. Это заставило его выдавить нечто похожее на «эх, ма!». Запрещая себе стыд и раскаяние, бух – восстановительную рюмашку. Сразу беспощадно к себе принялся отсчитывать: ван, ту, фри и изображал приседание, боксёрскую стойку, стремительный хуг. Можно ли кодового лекарства нации чураться? Головная боль с кислым, вонючим потом кинулась опрометью на выход.

Оклемавшийся сэр почувствовал тугую пружину воли, нужную ясность в мозгах. Уже из душевой выкрикнул распоряжение по долгам чести. И снова испытал облегчение. Так-то со всем личностно-этическим было напрочь, сугубо по-миллионерски, покончено. С восстановившимся пиететом к себе он вправе пожить по намеченному первым пункту-причуде. Точно отоспавшимся в палатке свежим королевским пехотинцем с подсумком разрывных пуль дум-дум подался в любимую им савану. Там, по крайней мере, сумеет от всего отвлечься, стать самим собою. И Боже упаси по случаю исследовать «русские вопросы»! Хватило одного урока. Всё ж таки сумел сэр, по умственным прикидкам, накрыть общеинтересный парадокс. И какой! Приведём же его: «Как бы идиотски не управляли этим народом коммунисты-утописты, тот не провалится в тартарары, потому что много в нём здравых, многогранных людей. Вот и поразивший ровесник— капитан явно помнит родные имперские корни. На таких, всё, очевидно, там держится. Значит, когда-нибудь (страшно подумать!) они отыграются в историческом казино с процентами». По хозяйскому велению спешно отловленного молоденького гибралтарца в лепшем облике подпорченной породы на том же «фоккере» доставили. В духе бонтона, не без напора настойчивости, люди босса покорнейше просят живой презент принять. Несколько коробок с фруктами на прокормление по первости, к тому ж в придачу.

Уважая проявление джентльменства недавнего своего собутыльника, Ястребцев сдержанно колеблется и… соглашается.

Событие сугубо «белозерского» значения объявляют по судовой трансляции. Место передачи из рук в руки – просторная столовая команды. Все означенные в судовой роли мигом нарисовались, окромя вахтенного моториста, заменявшего собой автоматику, и матросика для бдения за местными любителями чего-нибудь стырить.

Загадочное существо мужского пола, видать, малость робело. Всё ж некий интерес к имеющим слабое сходство с его сородичами читался в пытливых глазёнках-бусинках.

Густо-бурая и жёлтая шерсть служила ему одеянием и даже обеспечивала причёской на манер Че Гевары. Грудка белая – природной манишкой. Шерсточка на брюшке отдавала голубизной. Симпатная мордочка более напоминала иную физию палубного салажёнка под лёгким хмельком. Свой пароходский пацан, уж не взыщите! Подумаешь, немного всё ж странен и с хвостом. А вы совсем нормальных-то видали?

Молчите! Молчите! Запальчивое ваше «да» ещё как вас подведёт. Наперёд взмокнете, ища заявленных совершеннейших людских особей.

Обоюдное рассматривание подначило морячин к улыбкам.

Многие невольно вместо слов заобращались к нему:

– Гы-гы, ий-ий, – и прочее из того же мусорного надсмехательства. Лишь бывалый боцман Володя Шошин, двинской крепыш, объяснился чисто человечески:

– Как звать-то тебя?

Магот, казалось, просёк до точности. Возложил передние лапы на головушку, будто страдает с большого будуна. Да так и замер.

– Ну, ясно. Кирюшей его звать!

Дружный хохот потряс столовую, заглушая подпалубный гул двух динамок, работающих в параллель. Находчиво окрещённый с артистичным достоинством распрямился. То ли подтвердил, то ли передразнил грустным комиком напрасно потешающихся: – Ы-ы-ы!

Исполнители воли босса, ни черташеньки не понимая по-русски, с уксусными улыбочками, заспешили к трапу. Тут в самый раз пресечь все возможные между своими недомолвки. Как бы давно решённое, капитан отчётливо донёс до умов: – Кирилл будет жить в моей каюте. Пользоваться моей защитой. Все претензии к обезьяну, рассматриваю я. Кто забудет эти несложности, пусть пеняет, что угораздило попасть на «Белозерск».

Заранее ясно: вопросов у матросов, мотористов и на уровнях АМУ, ЛВИМУ не возникло. Подействовал пудовый, настоящий авторитет участника центрового момента советской истории. (Лишь шизик бы нагадал, что оная одним днём, да ещё в белорусском лесу близ польской границы закончится).

Кто пережил, ходя старпомом, беспощадную войну на море был невозмутим. Чего за такой выдержкой только не стояло! В строку вплеталась и любовная Клио[32] с юной радисткой, всё той же войною проверенная.

Он, на уровне второго после Бога для команды, мог бы даже вообще промолчать. Большинство из наставляемых ходили с ним на пароходе «Северная Двина», отдымившим явный перебор лет. Само собой, давно притёртые друг другу были дружны, отчаянны, почитали мореманский шик наравне с честью. Иногда делали проступки, но опять-таки исходя из понятия: каким должен быть настоящий моряк-загранщик. Только воспитанный старой морской школой капитан мог видеть насквозь этих простых мужественных людей. На что-то посмотреть сквозь пальцы, из-за чего-то списать к ядрене фене. Все они тогдашние куда понятливей, отзывчивей (читай – не ошибёшься) сентиментальные коряги. Детскость – в каждом. Ибо какой нынешний, подчас с запросами гешефтмахера, согласился бы на то, чем довольствовались они?! Нет, не случайно Кирюшкин получил прописку на «Белозерске». Влёгкую задел мартышкин сын за баское, что было в тех смиренниках. Обаял и своим детским потрафляющим нравом по сути проданных на время, напрочь умаянных Африкой.

С того дня обернулась дикая житуха Кирилла цивильным бытиём. Каюта кэпа на тех «поляках» – нечто двухкомнатной квартиры. Вдосталь места, широкие прямоугольные иллюминаторы, как лазы. Диван, чтоб под настроение поскакать.

Понравился и зелёный палас для снов и бездельных валяний.

Уединённость от прочих намекала, что он приближен к папе-вожаку и это даже не надо доказывать. О, как! Знайте, наших!

На третий день место обитания с каютой чуть качнулось, тронулось. В обзоре засинел океанище, какому Кирюшка меньше всего удивился. С родной гибралтарской скалы видочки ничуть ни хуже. Однакось, она стоячая. А наш-то ны-чок прёт и прёт! И ещё смекнул: тут живут по строгому распорядку. Харчишься, не когда повезёт, а в абсолютно точное время. Хочешь его засечь, изучай тонкие приметы. Скажем, легкий стук-стук-стук, просовывает личико ихняя молоденькая самочка и приятнейшим голосочком выводит:

– Сергей Александрович, пожалуйста, на обед.

Тогда надевает папа-вожак свежую белую рубашку с непременным чёрным шёлковым галстуком. Идёт отнюдь не под высокое самое жёсткое солнце. Великий хитрец спускается палубой ниже и пропадает за раздвижными дверями. И уж когда совсем изведёшься ожиданием, появляется таки со вкусностями. Потчуйся, мол, братец по Дарвину.

Вот бы на том благодарно-душевном подъёме понятней взвизгнуть: «Ты для меня круче, любимей всех моих братцев!

Ты мой большой папа! Не думай, что балбесничал. Чего только из твоих же занятий не переделал?! По барометру нежненько пальцем стучал? Стучал. Колобашку завода каютных часов крутил? Крутил. Толстую книжку «Лоция» листал на скорость.

Тебе лишь открою: особый смак твёрдые корочки её покусывать. Ещё в переговорную трубку в спальне дунул. А мне из неё: «третий помощник, слушаю, Сергей Александрович!»

Ну, я подводить тебя не стал. Пусть на проверку чёткости службы грешит. Теперь, что у нас? Адмиральский час?! За компанию да с полным удовольствием тож прилягу».

В третьем часу пополудни кэп с Кирюшей прогуливались по главной палубе. Не столько для моциона, сколько обозначить должное присутствие власти и вникание в боцманские работы. Шкрабка, грунтовка, покраска глубоко, но по-разному интересовали их. Каждый имел на это свои неоднозначные воззрения.

Александрович находил в трудах палубной команды качество и продвижение. Скупо похваливал расторопного дракона Владимира. Поощрял как бы. Предсказывал, до которого дня будет сносная погодка.

Его же компаньон был пристрастен к малым орудиям труда. На непонятный свой выбор какую-нибудь шкрабку опробует. Ежели сразу до металла продерёт, заходит гоголем. Не получится – вознегодует, швырнёт железку, как никуда негодную. Неодобрительное «Ы-ы-ы» выразит. Затем кисти осмотрит, приглянувшейся контрольно мазнёт и обмирает впечатлённым зевакой подле картины какого-то из великих.

Следующим в судовой иерархии Кирюшка считал боцмана.

Не со вздорного кондачка – по сухому остатку от подгляделок за ним. Всегда тот делово озабочен, убедителен в раздалбывании, красочен суровым моряцким видом. Постоянно с утра при нём обтрепавшаяся ухарская свита, кою разводит на придумные марафетные работы. В грубой своей простоте такой не покусится на верховенство папы. Значит и его (Кирюшу) оберегёт, завсегда почтит. И что совсем замечательно – удостоит разговором.

Зря, что ль показал да объяснил по-человечески применение укромного дальнего шпигата! Теперь, не теряя достоинства, как бы между прочим можно шмыгнуть к той дырке.

Отсюда строго очерченное мнение в конце перехода составил:

«На троих, пусть и тесно, власть и всякие эдакие персональные местечки ещё делятся. Только когда штормит, некий конфуз. Ай-ай!» Спасибо, что на невольные проколы находилось у нового ему сообщества понимание.

Неужто не рад бы он со всеми в открытую приятельство-вать? Так ведь, во-первых: высокий статус обязывал иного края держаться. Во-вторых: седой папа и тот, драконом прозываемый, могут огорчиться. «Лучше я всех-всех тайно любить буду. Вот на счёт проделок не получиться удержаться.

В крови эдакое у нас, мартышек. Зато никому скучать не дам».

Теми стоящими и человека мыслями сердечко Кирюшки настроилось на благое. И сам он быстро допёр, как надо ему на совесть морячить. Без всяких обиняков понравилась ему такая, словно для него придуманная теперешняя красочно-сытая жизнь.

Что касалось прельстительных белозерских молодиц, возникала огромная заковыка. С ними, де, как себя вести? Сообразительный решил поступать чисто по нравам маготного племени. Особливо, когда видел буфетчицу Катерину с хорошенькой фигурой, в меру округлённым попенгагеном. Тогдысь Кирилушка выкидывал оригинальную штуку: пристроит к груди лапы бочечкой и сколь возможно около Катьки кругами заходит.

– Ой, чего это он? – вначале наивничала та.

Просёкшие язык жестов двухсмысленно ухмылялись. Уж очень стрёмно матросам культурными словами выражаться.

Всё тот же мастак по-всяческому боцман Шошин тактично просветил:

– Ни дать, ни взять младенчика якобы нянчит. Еже что, усыновлю, намекает.

– Да ну вас с распутниками под трусами! – притворно свинчивалась Катерина и пропадала с глаз. Донельзя огорчённый её непонятками, маготик комкал жениховскую роль, подаваясь залечивать неудачу куда как привилегированней.

Кстати, в той же Катериной прибираемой капитанской каюте перед сменой постельного белья.

Лёжа на образцово отпылесосенном паласе, приходилось додумывать не только за себя. За шуструю Катю, например.

«Чужанин ты», уж всяко разно мне показала. А я ведь мог быть без хвоста и понятие об отцовском долге после любви имею».

Для сверки преобидных «почему» требовалось взглянуть на себя со стороны. Впрыгнет Кирилл на умывальник рядом с зеркалом и появившимся двойником, вовсе опечалится. Зыркает оттуда какой-то мелкий в шерсти, страсть до чего в сравнении с Катей непригожий. Тьфу! Тьфу! Вновь принимается на паласе страдать. Впрочем, долго не выдерживает. Теперь он не отвергнутый Кирюша – сущий философ-пофигист. «Э, да стоит ли печалиться?! Пойду по жилью прошвырнусь, пока папе-вожаку не до меня. То читает, то пишет. Хуже того – грустить начнёт. Забывает даже погладить. Рассеять бы его думушки, да вся биография лишь шныряния вокруг скалы. Ладно, следующим днём мне повезёт. Палубой ниже – чаще бывает всех интересней». Самостоятельно снял дверь со штормовки и выскользнул легче тени. Полутрапик одолел, как скатился.

«Накось, зачем народ в столовой команды расселся? Примкну, раз уже всем свой в ихнюю архангельску доску». Замечательней всего присесть на уголок дивана под вырезом кинобудки. Да места там, эх, заняты. А на том, где больше всего хотелось, восседал дядька, что живёт левее папиной каюты. В руках его непутная книжица в тонкой обложке, какую и куснуть не за что. Пришлось проследовать, метя хвостом, за пустой боцманский столик. Немного поколебался с выбором вертящегося стула. Наконец, «бросил якорь» и, как цепь, потравил хвост. Вроде этим сказал: «Продолжайте, продолжайте». Все взгляды сразу на Кирюшке сошлись. Скучающие лица, поранешнему жаргону, рогатых и маслопупых, будто кто утюжком разгладил. Разрядочка, подбитая дурашливостью, спасительно состыковалась с времяпрепровождением, коего хуже не бывает. Внёсший разлад в скукотень глазёнки состроил, дескать, щас вникну в ваши тёрки. Откуда, по своей воле притопавшему, ведать, что угораздило попасть на принудительный политчас. (По причине скорой стоянки в буржуазном порту вздумалось помполиту оживить росказни о неминуемом торжестве коммунизма). Деревянным голосом, на любимом местечке Кирилки, усыпительно бубня, читал он партийную хренотень, сам, поди, поражаясь набору нелепиц. Народ в воображаемой пробирке, малюсенькой судовой капелюшкой отстранённо (куда денешься?) кряхтит, терпит.

Наш притвора полностью сливается с общей парсуной просвещаемых.

Обстановка соответствует: справа большой застеклённый шкаф с библиотекой особого подбора. Левее – столик с подшивкой главной газеты страны «Правда». По центру, чуть сместясь, нечто плаката со стариканами ЦэКа политбюро.

Тягомотина последних страниц не доходит до сознания ажник вострых на всякое ушлое смекание. Все терпят из последних сил. Уф, вот она, избавляющая печатная точка!

Помпа брякает уже отсебятину:

– Всем ли статья понятна?

Молчать выходило честнее. Все одинаково выразительно немы.

– Здорово ведь! Давайте обсудим. Заглянем, так сказать, в светлое будущее человечества.

Как напакость, рождённый на знаменитой скале вдруг раздуплился тягой к совместному досугу с кэпом. Остофигела пустая, нисколь незанятная морочная фича. «На что я дёшево купился?!» – Ы-ы-ы! – заголосил Кирюшка, аки действительно заглянул в психушку, где на стенах нарисованы бесплатные бутерброды с колбасой, штаны, «запорожцы»… И всё под клич плакатом «Давай, давай работай!» Бежать через ту же дверь почему-то счёл зряшним. «Сквозь камбуз – во, в самый разок».

Маханием передних лапок помог себе набрать скорость.

Срезая путь, вскочил на плиту… Вихрь галопа, как на фотке, сделался статичным. Ещё бы! Шеф оставил секции на малом нагреве.

Кирюшкин издавал вопли – Ы! Ы! Ы! Болевой ступор прошил насквозь. Подушечки задних толчковых начали вариться.

Передвинуться он уже ни сколь ни мог.

Вмиг растеряв правильность посадки на привинченных стульях, рядовой народ рванул в хозяйство шефа. У каждого мелькнуло: «Несусветное стряслось!».

Оторванного от плиты друган Владимир самолично бегом доставил, куда тот и направлялся.

«Как прекрасно на своей палубе, где всё по уму, по сердцу, рядышком с большим добрейшим папой, – осознавал Кирилка сквозь слезы. – Степенней надо быть, степенней».

В столовой тем временем обозначился злонамеренный срыв важного отчётного занятия. Обязанный чином зреть на всё под казённым углом, помпа, он же первый помощник капитана, буреет двухстручковой перцовкой. Внезапно заклокотавшим самоварным вскипанием шлёт вдогонку:

– Ах, ты изъян природы! Ух ты, дрянь убогая!

Разворот на 180, чтоб успеть обжать ситуацию клещами.

– И вы туда же?! Занятие продолжается. Обезьянник, понимаете ли, тут развели!

Это прозвучало скрытой угрозой в адрес капитана. Понятливые наши люди, привычно играющие в задураченных, ожидаемо смолчали. Может, какие и не поняли.

Что вы хотите? Былинное время буксует близь начала шестидесятых. В плавно переваливавшейся с борта на борт заострённой госсобственности СССР, иначе статься – фантастика в квадрате. Каждый дорожил трудно доставшейся визой и вообще вякать «против» – подозрительный, ненашенский тон.

Срочно вызвал Александрович зомбированного бездельем дока, чем разволновал его до крайности. Первый пациент из всей судовой лечебной практики, ни в какую не давался. Общими усилиями обработали пострадавшие лапки, накрутили бинты. Дело встало за живучей матерью природой. Как мог, Кирилка торопил выздоровление, портя то, что с таким старанием эскулапили над ним. К гордости дока, столь ужасно пострадавший встал на лапы и даже запрыгал на подушечках с новенькой кожицей.

По совпадению с приуроченным счастливым докторским и кэповским днём рейс «сломали». «Белозерск» притёрся к причалу под мощные портовые краны всей длиной 121-го метрового корпуса. Италия остро учувствовалась Кириллом близостью родины. На удивление, радость понял уж точно любимый, нет, прямо-таки обожаемый большой папа, выходивши его. Принялись они гулять по порту великолепной, знающей себе цену невозмутимой парой. Седой красавец кэп и мелкий (всего-то 60 сэмэ ростиком) сопровождатель из диковинной породы. В воображении впечатлённых ими «во как (!) антуражно должен выглядеть гранд капитано, привёдший классное судно с дорогущим колониальным товаром». Забавной мартышке, как по волшебству, достался лучистый край его ореола. Но и Кирюшкина видовая наружность подыгрывала романтическому образу почтенного морехода с золотыми нашивками. Пожалуй, пират Флинт в чёрном камзоле с короткой абордажной шпагой, пистолями за поясом и попугаем на плече выглядел не менее шикарно.

Надо ль обмолвится, сколь очумевали шубутные итальянские грузчики?! Да разве только они?! Весь околопортовый люд приветствовал их восхищенными жестами, подобно сорвавшим голоса меломанам при лицезрении кумиров. При этом колоритно странные товарищи щепетильно отворачивались, не желая местячковой славы. Прогуливаемся, мол, приватно и все дела. Сергей Александрович, в ближайшей лавчонке накупал бананов, мандаринов, виноградной водки граппы. Перегруженный ёмкий пакет нёс, вернее, волок, знамо кто. Огромность ли доверия, то ли подозрение на возможные потери заставляли Кирюшку останавливаться, делово проверяя содержимое. Знамо, извлекался на пробу очередной бананчик. Ловкий магот аристократично прокусывал и тут же выплёвывал верхушку плода, приспускал жёлтую шкурку… Неописуемое гурманство «здесь и сейчас» заслуженно овладевало им. При следующем стопе мастачно ошкуривался мандарин. Глазки-бусинки прятались за веками, не в силах выразить крайнее удовольствие. Так бывает, когда само счастье гладит кого-то по бедовой головке. К обоим белозерским снисходило куда как распрекрасное заслуженное отдохновение. Лишь морская сдержанность обрёдших твёрдую некачающуюся землю помогала сокрыть переживаемые добрейшие к ним минуты судьбы.

Особенно душевно проходили их совместные италийские вечера. Александрович нет-нет да благостно, не морщась, пригубит рюмку до донышка. Синхронист Кирюшка глотнёт полюбившегося ему судового компотца, чуток разбавленого граппой. Выпить за приход – это святое. Как-то всё сложится дальше? Расслабляющийся кэп вновь приподнимал рюмашку, а его косматый компаньон – компотную кружку. «Опять за приход?» «Опять?» Сознание дрёмно и сладко начинало слегка туманиться. Мысли-образы каждого вольно отплывали по собственному усмотрению. У одного – к дому на набережной Двины, где жёнушка и два сына. Другой видел оставленных на родной скале много чего не представляющих соплеменников. «Хорошо-то как и без них!» – заключал окосевший гибралтарец. – Ну, что? За приход?! Э, да ты «Ы-ы» не вяжешь. Награпинился, никак?! Всё. Всё. Спать, спать, Кирюшкин. Золотые деньки сменились на одоление в балласте океанских разгульных хлябей. Чартер на то и чартер со своими законами, временной, но всё ж продажей в чужую волю. Требовалось, несмотря на штормовую непогодь, прийти в ту «Слоновую Кость» к такому-то дню. Для этого Александрович в прокладке курсов избегал бодаться с рассерженным океаном. Поступал мудрее: куда вынесет хоть в чём-то подвернувшийся фарт. Капитанское верное чутьё во многом крыло козыри караулившей их стихии. Пусть не на равных, «Белозерск» упрямо сматывал и сматывал оставшиеся мили тяжкоизживаемого перехода.

Вроде бы всегдашне протекало одно лишь беззаботное моряченье Кирилла. Распрекрасное этось до поры прикидывалось обманным петрушкой. Нежданно обозначился заклятый, сразу нераспознанный им враг. И кто?! Улыбчивый прежде дядька из соседней каюты. Стоило встретиться в коридоре один на один, как тот менял гладкость щёк вовсе безбородого на зверскую рожу, да ещё вкрадчиво шипел: – Сги-и-нь, дря-я-нь! Грубость не нуждается в переводе. Слишком она очевидная штуковина. Таки «всех-всех любить» не получилось. Теперича на капитанском паласе одолевали Кирилушку иные грустные мысли. Ответить на тех потрудней, чем решить за себя и Катерину. «Чё я ему бякового сделал? И большому папе, как пожалуешься с моим-то Ы-ы? Горюшко зело-зело какое!» Прискорбная безысходность толкнула мирного магота встать малым ростиком на поединок с почти Голиафом. Для начала защиты своего доброго имени требовалась тихая погодка. Иначе к гладкощёкому дразнителю ни за что и никак не попасть. На штормовке он дверь не держал и вообще имел паскудную привычку запираться. Последнее обстоятельство Кирюшка заранее прояснил, дёргая под дурика бронзовую дверную ручку.

Ровно по заказу наладилась солнечная тишь с нежной океанской зыбью. Хозяева кают в надстройке тут же распахнули прямоугольные иллюминаторы.

К двойному Кирюшкиному удовольствию также поступил его повелитель. Вот и Катя, не хуже сообщницы, отпела по коридору своё сладкоголосое:

– …, пожалуйста, на обед.

Обожаемый большой папа сменил белую рубашку первой чистоты на ещё более безупречную. За малым недотягивала она наглаженная и накрахмаленная до лампочки сияющей. (И таким совершенным был Ястребцев (старший) и в главном, и во всех мелочах капитанской и приватной жизни).

К тому обеду обычнейшим касанием придал галстуку нарядный вид, удостоверился в ровности причёски, слегка поодеколонил свеже-матовую бритость щёк и только затем вышел.

Подавно вперёд рванул мающийся вечным бездельем темнила-помполит в линялой рубахе пятого срока носки.

Сердечко вовсе не воина, рискнувшего постоять за себя, перешло на дрожь. «Пора!» Высунувшись из иллюминатора спальни, еле-еле сумел уцепиться правой узенькой пятернёй за проём соседнего. Что было сил нижними лапками оттолкнулся наудачу. Лишь удивительным везением, не сорвавшись, влетел живой пращёй в каюту врага.

Опачки! Где маэстро? Где тушь?! Обидно свершать эдакое без зрителей. Ну да оморяченного магота подобные искусы не волновали совсем. Не мешкая, принялся изучать чужое жильё. «Надо усечь, чё энтому прыщу дорого? Ну, чего-шень-ки?!» Смахивающий в раздумье на гомо сапиенса, притянул к себе ящик стола. О, если бы Кирюша мог читать! Преинтереснейшие бумаги заполняли сие примитивное хранилище. Не входя в подробности, он стурбулентил их так, что те взлетели к подволоку, парашутя, куда попало.

Пространно сочинённая картотека, сродни лагерной, явила в беспорядке краткие малявы по персоналиям. Бдительно воздалось в них (пока что чернилами) стилягам-тряпичникам, пьяницам-гулякам, фиктивным комсомольцам, скрытым контрабандистам, камбузным давалкам и прочим мутным.

Один листок миновал ограниченность каюты и возлёг на трюмную крышку второго номера. Подобно жареной газетёнке с лотка, мигом был прочитан припозднившимся на обед драконом. Не про кого-нибудь…самого его касалось. «Гмы, занятно».

Тоже самое на своём «Ы-ы» подумал Кирюшка, обнаружив в другом ящике, отличимую от прочих, цветную рисованную бумажку. Покуда слепое подозрение на её важность овладело самочинным дознавателем. «Ну-кась, наперво понюхаю».

Серьёзность изучения предмета заставила сесть в крутящееся креслице. Запах сотен немытых рук, державших когда-то находку, насторожил Кирюшу. Не сродни ли она тем, за какие покупались бананы, мандарины и граппа, чтоб усилить незабвенное счастье прихода? Вот бы папе показать.

Резкий, противный щёлк врезного замка. За распахнутой дверью нарисовался тошный сосед-обидчик. От взаимной неожиданности момента оба растерялись. Первым ожил маготик: крутанул на 360 со значением. «Как же, ждал, ждал. Ну-с, пообщаемся».

Гладкощёкий будто выдернул голосовую затычку:

– Попался, сволочуга! Отдай деньгу!

На этакое хамство Кирюшка ответил барственным обмахиванием пятифунтовой. Жарко, дескать, уж не обессудь. Затем скривился, изобразив намерение попробовать её на зуб. У идейного дрына рулевой партии, помимо воли, подкосились ножищи с 45-м размером тапок.

– Отдай, зараза. Отдай, голотыкин чокнутый, – зауговаривал помполит, суча к Кирюхе коленками.

Поделом вражине – убавился ростом, да вроде пахнул чем-то гадко коричневым. Мстителю без выбора оставалось сделать последний разящий выпад. По наитию срежиссировал и, как сумел, исполнил. Самодеятельный лицедей, замечательно изображая верх блаженства, принялся кусать и сплёвывать частичками банкноту строгой отчётности.

На чертыхательные вопли помпы, к непоправимой концовке дебоша, приспел Александрович с группой отобедавших.

Вся та же сцена предстала перед ними. Не было лишь конкретного вещьдока расправы, превратившегося в слюнявые комочки.

– Он! Он! – обличительно тыкал пальцем помполит, почему-то стоя на коленях, – целых пять, нет десять(!) фунтов разгрыз.

Будьте свидетелями гибели инвалюты для культнужд[33]. Запротоколировать бы, Сергей Александрович вопиющий, случай.

– Ладно, и так разберусь. Скажу трёшнику, вычтет с меня.

– Не обидели ли вы его как-нибудь ненароком? – попытался сунуться со своим психоанализом начальник радиостанции.

– Вот вам крест! – выпалил помпа и тут же, смутясь за слишком старорежимный оборот, добавил, – слово коммуниста!

Разведший папу на непредвиденные траты косматый зверёк по-прежнему восседал, как ни чём не бывало. Мордашка миляги лучилась исключительным довольством от удавшейся справедливой сатисфакции.

Может кому-то причудились колики раскаяния, затерзавшие Кирюшку потом? Как же-с! Лишь доподлинно изучивши необыкновенный живой подарок перевёл тютелька в тютельку с простодушного выражения глазок-бусинок. Каюсь, де, набедокурил. Прости, папочка. Но и он тож хорош: ва-а-бще никакой. Ы-ы-ы.

С тем-то, весело обсуждаемым на всех палубах событием, и пришли в ту далеко несахарную «Кость». Липучая жара вновь принялась беспощадно одолевать каждого, окромя приспособленного к ней Кирилла. Обследовав все возможные пряталки, догадливо избрал он местечко под вельботом правого борта. И к папе всех ближе (только шмыгни в надстройку) и в тенёчке. Что ещё подходяще, никого не смутишь своей якобы непричёмностью ко всему творимому на красавце теплоходе.

На самом деле он страсть как за Белозерушку переживал.

Особливо, когда пара зульцеровских динамок, принимая чудовищную нагрузку лебёдок, начинала завывать обертонами под собственные Ы-ы-ы.

Звуковые волны свирепо рвались наружу через поднятые крышки капов и выход из машинной шахты на ботдек. Били и били по затерзанным ушам команды своим техническим адреналином.

Склонный к добровольному помощничанию тут как тут у релингов. От них лучший обзор, вплоть до кормовой барбетки. Наверняка неслучайно теплоход на две части смышлёный поделил. Дескать, я тутось, а папа из лобового иллюминатора бдит.

Наблюдая за переносом бревна, высотой подъёма, Кирюшка беспокойно покачивал головушкой. Подставлял под воображаемую тяжесть лапки с розовыми кожаными ладошками.

Главное – благополучно разминуться с фальшбортом или что от него осталось. Нельзя и по выступающим краям трюмов вдарить. Для этого надо понапряженней, понапряженней, нежней на вира тянуть. Иногда у него, точнее, у негров-лебёдчиков не получалось. Мокрый толстяк начинал раскачиваться, ищя бодливый вариант. Нервы Кирюшки не выдерживали позора. Он приседал, закрывая глазки лапками. Раздавался страшный «Бум!» – Ы-ы-ы! Я так и знал! Топенантами подработать поспешили! Толечко огромное бревно скрывалось в трюме, капитанский бой возвращался на заслуженный передых. Иным разом таковым пожертвует – сбеганёт к папе. – Ты-то как? – узнать. Ох, не напрасно. Александрович от дурной жары втихую прихварывал, тем не менее, считал вкрадчивую боль за пустяки презренные. Подавно, не напрягая никого, ни с кем о том не перемолвился. Даже судовой док был не посвящен в сокрытое мастером. Выходит, один Кирюшка знал и, вроде заботливого сынка, оберегал батю. Эдак деликатно пристроится у его ног, начнёт сочувственно вздыхать. А то потрётся о колени своей симпатной мордочкой и, не мигая, в глаза ему смотрит. «Ты, того, держись. Я с тобою. Отдыхай пока, папочка». И рванёт на четырёх мелькающих точках ревностно службу править в своём обезьяньем понимании. Только к ночи заявится, донельзя умученным шишкарём от напряжной погрузки. Подле папы поиспускает вздохи и прочь под родные южные звёзды. Гораздо ему привычней да теплей тогда спалось. Не однажды пробовал Кирюшка объяснить пагубу холодного дутья кондишэна. И так и сяк в десятках вариантах мимического искусства озноб представит. Александрович лишь тем позабавится. – Славно, братец, посмешил. Куда до тебя нашему Райкину. Вскоре снова стали всей командой «ломать» рейс. И на сей раз на Италию, чтоб довершить удачную сделку англичанина с синьорами падроне[34] брендовых фабричек.

К тому сроку весна ощутимо в Старый свет приспела. Океан и тот подобрел. Небо рассинилось свежей эмалью Хемпел, на круглых бачках которой старинушка – шкипер любовно красил игрушечный пароходик. Скупо выписываемая за границей, являла та эмалька предмет гордости боцманов, досконально понимающих в судовом марафете. Шошин хранил её в почетном углу малярки, решив пустить в дело за пару суток до двинских берегов. Не грех и по чуточке в бакалейные стекляшки корешам отлить. А те их в купе с отоваркой по домам разнесут. Рамы, подоконники ярчайше освежат на тоскливую зависть соседей. Ибо на всё приличное в родной стране дефицит. Выходит, жили по установке: «Перебьётесь спроста дорогие советские граждане». Из-за подвижек календаря средь белозерских что-то начало подспудно происходить. На виртуальные ветви душ слетелись птички-мысли и давай щебетать о воистину выстраданном отпуске. Даже Кирилушке замечталось ещёжды о личном счастье. Пробным шаром обозначился прежними кругами-намёками возле Кати. Куртуазно-убедительно сотворил лапы бочечкой и, сколь получалось, ростика себе прибавлял. Тщетно. Никакой взаимности!

Вместо страданий на паласе, принялся запивать новый сердечный облом сладким густым флотским компотом. Разумеется, его-то разобидно мало давалось. Нет бы как пожарникам для огнеборства воды и пены. А каким-то от жара отвергнутой любови. До чего возмутительная, однакось, ММФ норма: в день по кружке! Ы-ы! Обаятельный проказник удумал заняться незаметными эксами. Доскональное знание уставного распорядка исключало целиком вероятие засыпаться. И надо-то на всё про всё улучить строго отведённую минуточку. Ту самую, когдашки Катерина накроет в кают-компании столы, притащит горячие супницы, расставит наполненные кружки и айда обегать каюты комсостава. Ещё бы при этом стрелки на часах истолковывать. Но в той форе одним криминальщикам нуждишка. Наш пробовщик полагался лишь на себя. И без наводок много нужных подробностей знал. Даже кто, какое там креслице занимает.

Первый раз до того чисто сработал! От каждой кружки, окромя папиной, чуть-чуть пригубил и в отрыв через двери портомойки. Попробуйте, подкопайтесь, чем был занят секундой назад.

Весьма довольным, к отбытию сияющего всегдашним дендизмом папы вернулся как ни в чём не бывало. С порога изобразил: «Где справедливость на свете? Жди, пожди, раз бедная ты обезьянка».

И надо ж так замешкаться, исполняя смачный дубль прошлой вылазки. Подвело обилие чернослива в кружке первого помощника. Небезосновательно полагая, что за моральный ущерб можно и добрать, Кирюшка снова запустил в неё палец. Не в силах отказать себе и в сливке покрупнее, попался на глаза изумлённой Кате.

– Ой, мамочки! Да что ж это такое?!

Объясняться, поднять скандал ахти неподходяще. Ей что – все кружки выливать? Где ж компота шеф напасёт? Да и как-то жаль мелкого своего симпатизанта. А ему застуканному оправдаться «Ы-ы», так вовсе не светит.

В полном неведении отобедавшие комсоставовцы подались с ленцой прикимарить. Лишь вторые – собачники, отбыли на вахту. Четвёртый механичек с третьим штурманцом опоздавшими мальчишками заскочили, заметали – и нет их.

Наскоро помыв посуду, Катерина направилась к боцману за советом. Фёдрыч – мужик умнейший. Скажет здравое, как отрежет.

Тук-тук-тук и изложила остолбинительный(!) случай.

– Ё-ё, – протянул Шошин, – в историю ты вляпалась. Никому боле не рассказывай. Самой боком выйдет.

– Вдругаря снова компотничать повадится?

– Не думаю. Партизан из него, как у деда мого…

Успокоенная Катя той доходчивой логикой прониклась. Да сорочья женская суть не удержит горячей новости. Под честное слово: «никомушеньки» опрометчиво доверила её дневальной Ленке. Стало быть, пиши: «пропала тайна». Обнародованная в тот же день, многих сумела посмешить.

Нашлись и брезгливые, яких едва не вырвало. Помпа, пользуясь моментом, восклицал заварушным смутьяном с опозоренного подобными же горлопанами броненосца:

– Доколе терпеть?!..

Выручил Кирюшку всё тот же Шошин. Враки, де, бабьи придумки со скуки подхваченные. Ежель хотите доподлинности, дак вами обосранный без пардона бичевал при мне под полубаком. Без пяти двенадцать мы оттуда к обеду двинули.

По арифметике-то прикиньте, сами вы гоги-магоги.

За базар отвечавшие брались подтвердить несколько матросов. Средь них особо отличимый Анатолий Кузнецов, лучше всех стоявши на руле. Сам из себя бравый, несколько похожий на Ястребцева своей подтянутостью, исправностью и каким-никаким доступным матросу форсом.

Научение Кирюшки танцу «яблочко», жеста порвания тельника, не без основания приписывали ему. Заглазно называли Анатолия «кильский рулевой» по причине абсолютного доверия к нему кэпа. Во всех подробностях живописал алиби и трёшник, упирая на шикарный обзор с мостика. Со слов того свидетеля, Кирилка не просто плёлся за драконом, но и обрубком манилы приставлял себе дополнительный хвост.

«Умора до чего!» Одной лишь Катерине «сочинительство» вышло действительно жестким боком. Пришлось перед всеми виноватой стушеваться, вроде серенькой мышки. Во многочисленных навешанных делах юлой убыстриться, чтобы легче переживалось. Субботняя смена белья и приборка капитанской каюты страшили её. Как теперь к ней Александрович отнесётся? Даж нелепый поклонник обезьяньего рода, вправе выразить своё «Ы-ы с подтекстом».

Зря боялась. Александрович лишь ободряюще улыбнулся.

Хозяйствуй, мол, и вышел галантным океанским Ален Делоном. Следом поплёлся Кирилка, противу собственного желания остаться. Впрочем, верные лучшие чувства выразить успел. В раскрытой ладошке протянул сбережённую от самого себя конфету. С каким-то вопросом искал встречи глазами.

Но учёная на всю жизнь Катя теперь береглась от всего. Личико защитно отвернула и единственно певучестью голосочка, приласкала: – Ступай, касатик лохматенький. Вишь, не до тебя. В очередной раз отверженный коротал время на мостике, взобравшись на высокую круглую банку (сиденье). До чего притягателен вид сверху неровного, гуляющего простора! Да и весьма строгое поместилище непонятных штуковин, сквозное на оба борта, завораживало Кирюшку. Самое аморозо – рядом обожаемый папа, что не без удовольствия похаживал по мостику, сверял курс, утыкался в локатор, подтрунивал для настроения. Вспененные загривки уже средиземноморских волнишек приветствовали их мягкой качкой. Это напоминало забаюканное сородичами детство, которое, по счастью, не знает наибольших обид. «Пусть всё ставшееся с ним похоже на затяжное приключение, – его мартышкина дрожь в шпигате. Предложи теперича, хучь сама королева англицкая, возвращение на родную скалу – за трюм бы бананов не согласился. Ведь ни большого папы, ни Кати, ни другана боцмана там не будет. А вот эдакое, – настоящее убивочное горе. Ы-ы».

Ёк, – делится друган Владимир, возвращаясь со швартовки, – глядь-ка, знакомый причальчик! Никак, Генуя! И без того бурая густая шерсть на загривке встаёт нарядным колом. Моремански Кирюшкин фас – неизвестный науке градусник, зашкаливающий от радости сойти на берег. Почему бы снова не предаться маленьким портовым заманкам в сверхпочтенном обществе папы? Все с напастями странствовавшие по своенравным пучинам, из любого века, поняли бы нетерпеливые праздничные согласные Кирилла. Право слово, до чего щедро сахарен золотник приходного мига! Да за одно, что претерпели, безотлагательно, законно сто раз уже надо… Его авторитетный папа на крыле мостика втянулся в разговор с лоцманом. Ошибка Дарвина[35] вертится рядом, перетягивая внимание на себя. По декламации Ы-ы-ы угадывается: «Ну, пойдём же, пойдём!»

– Погоди, – отвечает ему всерьёз Александрович, – явится агент, залирит[36] нас, тогда и прогуляемся. Кирюшка готов годить, но только самую малость. А пока даёт в восторге кругаля по судну, каждому попавшемуся показывает: «Вот он я! Рад-радёшенек! Небось, и ты?». Бежит на четырёх лапках к себе, – в капитанскую. Лишь там доподлинно прознаешь: сколечко ещё мешкать? Наконец приходные формальности утрясаются. Приезжал на фиатешке агент с заказанной суммой. Назвать её стыдно. Зачем позорить моряков крохоборствовавшей на своих СэСэСээРии? Является папа. Более довольным за Кирилку, чем за себя, наиграно вопрошает: – Чтишь «Правила поведения советского моряка за границей»?

Братец начинает как бы в раздумье почёсывать подбородок. То ли куснули его, то ли соображал, что за лабудень сие означают. – Ладно. Без правил порулим. Гоу, май бой! Знаменитой в окрестностях парой вальяжно сходят с парадного трапа. Даже премьерная прогулка – это прежде всего дела. Вначале Александрович взглянет на носовую и кормовую осадки. Подметит объеденость Африкой и океаном шарового коллера надводного борта. Подле замирает подтянутым адъютантом Кирюшка, жаждет главного приказания:

– Ша. Берём пеленг на вино-фруктовую точку.

Как и прежде, стараясь не замечать восхищённых зевак, следуют к припортовым улочкам. Те просто забиты до самопадения с полок, прилавков, корзин именно этаким товарцем. Вон рыбные ряды с ночным, утренним уловом в коробках, обложенных льдом. Липучими искушениями где ни попадя наклеены номера телефонов Жоржеточек, Клареточек, злачных балдений, гениев тату. Есть «колбасный» переулок для верящих исключительно собственным глазам. Воочию подпирают там стены прельстительные синьоритки, понятно для какого рожна поигрывающие ключами.

Нашим героям аморалка любых мастей без интереса, хоть «Правила…» фигурально описаны ими насвежо. Ястребцев (старший), добиваясь прежде всего остойчивости, загружает пакеты. На низ – тяжёлые бутылки граппы, наверх – нежные плоды спелых фруктов.

Совсем трезвый вид при такой зарисовке осуждающе диковат, как зевок под «мамбо итальяно». Из русской образности – срочно прихлапываю то, что хочет вырваться.

Вон они заходят паладинами неразменной морской чести в прохладный сумрак бара. Мистер кэптен заказывает три «портера», своему заросшему шалапаю – кока-колы.

Солидность заведения сразу ставится под сомнение. Английского пива нет?! Как!!! Трясущийся от позора его держатель срывается до другой наливайки. Притаскивает сразу потную дюжину.

При звучащем в ушах бельканто от заполучения к себе богатеньких красавцев забывает разогнуть спину.

Кирюшка что-то кислится. Ага, распробовал колу, протест-но отодвигает красную гадость.

– Не буду, не хочу, папа, этого!

Александрович делает распорядительный жест. Хозяйчик подлетает с протёртым до блеска бокалом и со всем остатком раздобытого портера. Теперь, соединённые причудливой судьбой, на равных. Время останавливается для честно сломавших тяжкий рейс.

– Ну, начнём. За приход!

Одначе, удел кэпов в любом состоянии – трезво контролировать обстановку. Отчётливо ясно: Кирюшке не дойти никоим образом. – Счёт, такси и отваливаем. Услужливый, до сих пор с согнутой спиной исполняет ордер на одном дыхании. Под впечатлением чаевых помогает усесться. – Ариведерчи! Ариведерчи! – отсылает вослед автомобилю. Завтра в баре не будет места от прознавших, где изволил отдыхать капитан-картинка и, несомненно, большой учёности гибралтарский пьющий магот. Приличное «альфа-ромео» остановилось, не докатив до трапа из-за заваленности причала. Следуют три звонка поданных вахтенным матросом. Дежурный штурман поспешает встречать. Нерастерявшему щегольства Александровичу остаётся мягко объясниться: – Я беру на руки Кирилла, ты пакеты. Устал он, голубчик, от длинного променада. Что значит мало гулять!

Судовой народ, оттопавший советскими тройками торговые уличонки, накупился барахла, сходящего в Союзе за крик моды. В расширенных глазах почти всех от обилия притащенного в каждую каюту шалили базарные бесенята. Претерплённые муки зимнего плавания и африканской духовки наконец-то обернулись личными удачами, которые попробуй приписать серой обыкновенности! Весело перещупав, рассмотрев и прикинув, за сколь всё это толкнуть где-нибудь в Бердичеве и Мышкине, «не наши» отходили ко сну в совершеннейшем банкирском удовлетворении. Заведённые отоварным днём бездомные романтики, прописанные по пароходству, успокаивающе смолили «Шипкой» и «Беломорканалом» свои молодые лёгкие. Им рисовались гулянки в бич-хате круче класса Интурист. Никелированные «волги» несли их навстречу вину, музыке, женщинам со скоростью торпедных катеров. И много чего этакого шаяло в диковатых мечтах от долгого воздержания. Степенней тех и этих, истинно архангелогородские, смаковали тайно пронесённые винные кирпичи. Невесть каким числом, но будку сенбернару сложить можно. Потому волнительное для товарищей вовсе ими не ощущалось. На то у них жёны, родня, подруги, ещё как петрившие в обналичке маdе in…

Сохраняя маскировку бдения, безотрывно пялясь в иллюминатор, не зажигал света помполит. Теперь он работал по самому что ни на есть крупняку. Чесотное предчувствие незряшнего этого занятия оправдалось сторицей. Вечер, реостатно переходящий в темень ночи, обогатил горячим перлом на отдельно оберегаемом листке.

Спеша от радости заполучения факта, калеча слова и согласовку – «как это по-русски?», выдал в темноте каюты горелый блин: «В падозрит состаян капитан и обезян возник на такси падозрит пакеты тарчат фруктеми эт кажись для маскира??? обезян похоже в отрубе Наблюд прадолшу».

Следующим италийским вечером Александрович с Кирюшкой уже баловались граппой. В чистом виде простенькую соблаговолял человек, каким гордились бы на всех престижных флотах. Да и башляли бы ему в месяц (грубо прикинуть) 10 тыщь(!) баксов. Родное государство не считало постыдным платить своим капитанам всего-то 90 зелёных (без захода в со-впорт) и недосчётом эдак 350 деревянных рублей. То ли зарплаты, то ли мандата пожить на ноготь толще.

Ни в какой графе госрасходов не прописанный Кирюшкин удовлетворялся растворённой в компотце. Французский мартель был явно не для них.

Ладно. Скромность, вообще-то, украшает. Как и вечный тост без пьяной похвальбы: «За приход!»

Забавное усложнение однокаютники всё же ввели. Возглашение отнынче сопровождалось неупускаемым ни в коем разе культурным чоканьем. В такой-то идиллии протёкла у них важная перемолвка. Говорил, правда, один Александрович.

Кирюшка простосердечно слушал, изображая приятность общения. Не без гордости относясь к тому, что папа обратился с чем-то душевным.

– Вот какая штука, братец ты мой. Во всём есть порядок вещей. Его не сдвинешь, не обойдёшь, ненароком запнуться – то пожалуйста. И по этому порядку на моей родине дела будут швах. Это сейчас я кажусь тебе всемогущим. Даже конченая жила подпупная – мой первый помощничек – бессилен нас достать. Но воротится судно в Архангельск, железная система разом верх возьмёт. Пришаркает мне на замену ходячий параграф, из тех, какие сатанеют, выбившись в люди. Само твоё присутствие на судне сочтёт недозволительным нарушением всяких там запрещалок. Иль живодёров вызовет, иль тому, кто тупей валенка, грех поручит. Не удивляйся. На том стоит наш самый гуманный строй. Придётся тебя домой взять. Заранее предупрежу: квартирка больно притеснённая, уплотнёна родными до облома разыскать свободную шхерину. Не сомневаюсь: они мне отсемафорят про то без экивоков. По всей стране у нас так: не жильё нормальное – сплошной «жилбытсектор». Вдруг в больницу придется лечь? Иль ты озорничанием своим в конец их достанешь? Совсем грустная тема, куда тебя тогда пристроить? Парень ты всегда в радость, в доску свой. По босяцкому материализму выходишь даже классово нам близким. Можешь над тем хохотнуть. А мне не до смеха.

Что ж получается: никому надолго ты не нужен. Расстраиваюсь я с того. Перебирать граппы начал, да не легчает. Эх, нет у меня и на миллионную долю кича того англичанина. В королевстве евоном свой нерушимый порядок вещей. Наш к ихнему, увы, не паяется никаким продвинутым Левшой.

Александрович склонил седеющую портретную голову и вроде бы слезу оттёр.

– Понял ли ты меня, Кирилушка?

Минута молчания – словно на обдумывание. Затем всхлипнуло одиночное: Ы – очень ажник осмысленное. Разнесчастную ту глухую гласную, как хочешь, так и толкуй.

– Пока замнём. За приход!

Слабый звяк рюмки о кружку. Каждый острым краешком прочувствовал свою беду наперёд. Всё ж не поддались низовой волне настроения. Рано, де, реквий заказывать, пока мостик наш. Затугу, обещающую расставание на крови, попробуем пропустить через канифас и на турачку. А там увидим.

– За приход!

К концу выгрузки стала ситуация геморройной для отвечающих в конторе за работу флота. Попутного груза почему-то не сыскивалось. Тогда и решили умники пентагоновские гнать «Белозерск» балластом в Архангельск. Прекрасный морской ходок ринулся к родным двинским берегам, вспенивая воду с носа и много далее кормы. Высоко поднятые борта, белая надстройка, мачты красивым абрисом возникали и таяли, где были каких-то несколько минут назад. Всё ж на самом кончике Испании велено было взять какую-то сыпучку до одного голландского портишки. Подхватное дело – краткое. Засыпались быстрёхонько и, благополучно избежав бискайских качелей, куда надо прибыли. На сей раз Александрович Кирюшку в город не взял. Потому как это вам не разболтанная, певческая, вся на душевных эмоциях Италия. Куда сумрачней, бюрократней злое забугорье, то есть выживающая из ума старушенция Западная Европа. Облепили её мухами множество служб, ищущих к чему бы прицепиться и с того мани поиметь. Шоповские метания кэп презирал да и настрой воли соответствовал отходному дню. Наскоро лишь закупился скромными подарками и на судно. Дошагивает до причала, только не к трапу направляется. Следует к корме посмотреть изменившуюся осадку. Вот когда пригодилась ему власть над нервами. Уцепившись за баллер, по грудь замочен, а нижними лапками на пере руля, спасается Кирюшка. И не просто бедует – стоически ждёт большого папу. Ага, увидел. Лапку-ручку освободил, тянет с мольбой и немым воплем. Ястребцев через две ступеньки одолевает трап. – Докладывайте, – велит выскочившему дежурному штурману. – Выгрузка окончена, добирают остаток во втором трюме. Стармех просит разрешения провернуть главный двигатель на воздухе. – Сначала проиграем тревогу «Человек за бортом». Живо!

В расчехлённую и вываленную на уровень палубы шлюпку впрыгнул странный подбор: капитан, боцман и третий механик, отвечающий за движок. «Майна!» Только прослабли тросы на талях – к чертям гаки. Дюралевая шлюпка обрёла ход. Несколько секунд и вдоль подзора кормы у цели тревоги.

Кирюшка мокрый, жалкий обвисал на кругляке баллера из последних силёночек. И как увидел близость спасения, разжал лапочки. Следующий миг он встретил в плотных объятиях Александровича. По дорогому костюму, пошитому явно не для экстримных замесов, ручьями стекала грязная вода гавани. Но это не значило ровным счётом ничего. Счастлив спасатель. Счастлив спасённый.

– Живи долго, братец. Вперёд, сушиться!

Было над чем тут подумать. Не настолько простак Кирюшка, чтоб по глупости свалиться за борт. Определённо на судне тайный его и Кирюшкин враг с пособником. По-другому взглянуть – чёрную метку трусливо тем самым показали.

Обидно, да не страшно. Вот только не простудился бы с пережитого Кирилл.

Различные беды добавляют друзей, если мы сами чего-то стоим. Шошин пообещал отныне опекать прогулки маготика всей драконовской палубной яростью. Наставил в том же ключе подвластных ему матросов с плотником. Один из них, точно, участвовал в «потоплении» Кирюшки. По бегающим глазам паскудника вычислил. Кто заказчик, тоже догадался.

Шкурного из своих прижал за барбеткой:

– Кайся, гад!

Так и есть: на крючок штрафной характеристики безбородый парня взял.

– Ходи теперя осторожно, Вася. Бойся поскользнуться.

Во те синяк. Поноси с недельку.

Кирюшка, удивляясь день ото дня нарастающей прохладе, предпочитал каюту всем прочим любимым местечкам. Чтоб не мешать своей простотой папе, подолгу озабочено глядел в лобовой иллюминатор. Может, по-бывалому волнишку оценивал? Силён ли нынче ветер? Не направился ли его друган на бак? А пока что чаек, подрезающих курс, пересчитывал.

Дождавшись широкую спину Шошина, срывался за ним, презрев озноб. Ведь дружба, как любовь: «своего не ищет», лишь отдаёт.

Догнав Владимира подле шкиперской, теребил лапками края его морфлотовской ватной куртки. Запыханно издавал особое Ы-ы-ы, на которое друган откликался поглаживанием шерстяной головушки. И тоже с заметным комом в горле, утешал:

– Полно, полно, Кирилушка. Разве мы тебя с кэпом бросим?

Да ни в жизнь! Подумать дай. Найдём, найдём, братик, выход.

Удостоверившись в сочувствии, Кирилл ободрялся. Шутливое настроеньице мгновенно овладевало им. Тогда он блистал пантомимой залезания на пальму, коей служила одна из якорных труб, проходящих через шкиперскую. То, схвативши там парочку мелких скоб, изображал папу, делающего зарядку после случившегося поддатия. Уже шествуя с другом назад, узнаваемо «рвал тельняшку», выделывал коленцы и залихватские па матросского танца «яблочко». Даром, что дрожать от холода бы должен.

В том своеобразном амфитеатре обозрения всегда найдутся охочие зрители. К примеру, вахтенный штурман на мосту прыскал детским смехом. Прибирающаяся Катя по-девичьи поощрительно улыбалась. Скучающий дед-паровик, переделанный в дизелиста, опускался до резонёрства: «О, как рогатые по своему подобию Кирилку-то воспитали. А мы бы из него человека сделали. Машине яблочком не потрафить, шалишь».

Помпа ничего такого ни зрел, добиваясь придания суконного стиля бумажному поносу. Лишь Александрович хмурился с угрюмой отрешённостью. Судьба вдруг показала ему позорное бессилие пред затверженным порядком несворотимых вещей. Одни капитанские мысли сему противились: «Не сдаваться же ей на милость. Ещё более стерва через негодяев унизит. Надо, надо посражаться. Позову-ка боцмана, тоже ведь к Кириллу неравнодушен. Совет держать будем. Может во благое чего вымудрим».

Под ужин звонит Владимиру как какой-нибудь сухопутный тапник такому же домоседу. Сравнение, конечно, изрядно натянутое. По Норвежскому морю, чай, ведь идут. Да и номер телефона Шошина из одной цифры на дырчатой крутилке. Едва после подчёркнуто-вежливого стука боцман зашёл, Александрович водкой попотчевал. Кирюшка норовил между ними третьим нелишним оказаться. А уж довольным-то как разлюбезной компанией был!

Ястребцев, не затягивая, прямо в лоб:

– Думал ли ты, Владимир Федорович, как с Кириллом поступим? – Ещё бы! Одно на ум пришло: в деревню отвезти. На русской печке морозы пережить запросто. Встреч с собаками, то сложнее. Ну да при его ловкости и смекалки… А изба просторная, родительская, поветь большая. Всяко пообезьяней в ней ему будет.

– Ишь, ты. Не густо у тебя вариантов. Хотя, как знать, как знать…

Живой предмет обсуждения в счастливом неведении кивал папе, другану и просил на своём Ы-ы: «Здорово, что собрались! Теперь завсегда давайте так. Ладно?!»

День прихода разгладил физиономии команды долгожданным улыбчивым праздником. Однако у двоих лица отличались печатью озабоченности, погружением в себя. Оправдано, конечно. Невдолге началось казённое прессование.

На борт прибыла многочисленная комиссия с беспредельными правами. Поинтересовались и санитарными документами обезьянки при открытии границы.

– Где-то лежат, сейчас пороюсь, – искусно сманеврировал Александрович. Вместо обещанных достал бутылку ирландской виски Jameson, выписанной у голландского шипчандера.

– Да вот же они. Полтора литра, сорок градусов. Убеждают?! Уф, пронесло. Да срикошетило в помполита за услужливый «сигнал». Замазанные невинной мздой таможенники устроили ему настоящий шмон. Семь аляповатых чайных сервизиков сочли товарным количеством. Чего-то ещё им в куче барахла не понравилось. Вовсе припёрли журнальцем возбудительных поз для стареющих бабников. Лепет, что, де, родственникам подарки, женулечке моей райкомовке думал с выкройками покупаю – вызвал только «хмы» со скаленьем.

Наказали не просто сокрытым стыдом. В присутствии капитана и предсудкома, составив акт, лишние сервизы и порнушный журнальчик объявили конфискатом. На сём показательном позоре символическое открытие границы с явно вмешавшейся рукой судьбы завершилось.

Свободный народ засобирался по домам, подгоняя себя именинным настроем, учащённым волнительным дыханием.

Разоблачённый же контрабандист дышал через раз, как трус во вражьем окружении ждёт пробу штыком на мёртвятину.

Тут до медного партийного лба достучалось, что все несчастья от Кирюшки. Заклиненный суеверным страхом, решил сказаться больным, «творения» порвать и прочь отсель без оглядки. Что осталось в каюте – расплодившаяся на лёгких хлебах семейная челядь сволокёт.

Огромный плакат «Слава строителям коммунизма!», под который пробежала спасающаяся тень помпы, поглотил её, несмотря на ясный полдень, чёрной маймаксанской дырой.

Каких-то трое суток – обвальная замена команды. Сам Ястребцев сдавал «Белозерск» подменному капитану, сразу указавшему маготику на дверь. Не понимающий, зачем это всё – Кирилл жутко потрясён, растерян. Куда девалась ненаглядная его Катя? Куда почти все делись? Зачем здесь шастают откуда-то взявшиеся чужаки? Ответы где-то скрывались. Уж на что до боли помогая им явиться, растирал себе лоб.

Казалось бы, вечные, ясные замечательные привычки и понятия заменились несусветным кавардаком. И не папиной, а в боцманской тесной каютке, палубой ниже, обитал он ныне.

Помнил, пришли они сюда вместе. Большой папа был печален, пытался втолковать вовсе съезжающее по катушкам ума:

– Говорил я тебе, Кирилушка, про железный порядок вещей. Вот тот нас и настиг. Жалею, поделикатничал я. Надо бы тогда прямо сказать дарителю, что так, мол, и так. Не имею возможностей, по скупости собственного отечества, приемлемо содержать вашего магота. Даром, что капитан.

Даром, что пароходы со всякой позарез нужностью приводил. Даром, что воевал. Не повернулся язык, поберёг честь страны. Зато она нас не пожалела. Тебе и мне вышло с того страдать. Прости, если сможешь старого идеалиста. Через три дня за тобой явлюсь. Столкну только галиматью отчётов по чартеру. Своим я пообещаю, некий сюрпризный взгрев с пол оборота.

Постерёг слезу и вышел, будто на минуту.

«Видно же: ох, достают его разные мороки. Справится – вернётся. Это же мой большой папа!» – успокаивал себя покинутый маготик.

Спал Кирюшка теперь под столом на крашенном линолиуме. Снизу сильно бил в уши утробный ритм динамки. В томительном ожидании есть вовсе не хотелось. Даже к компоту, приносимому другом Владимиром в суповой тарелке, равнодушие выказывал.

– Понимаю, ждёшь, голубчик, ждёшь. С энтой печали и от сладкого воротит. А ить завтра, послезавтра к беде радость пришвартуется.

На эти утешения Кирилл вылезал из-под стола, тыкался мордочкой в боцманские джинсы. Потом умоляюще заглядывал Владимиру в лицо, силясь понять за словами правду.

Похоже, начинал верить. Значит, принимался безоглядно пошучивать.

Бурлеск мимической сцены: вдруг входит папа. О, как он наряден, красив, высок! (Стараясь смачно выразить, мим вытягивался и подпрыгивал). Папа жмёт Владимиру руку. Обнимает Кирюшу. Вот так за плечики. Говорит весёлое, доброе Ы-ы-ы. И они ему своё радостное Ы-ы-ы. Садятся тут, тут, тут. Лихо чокаются. Ы-ы! За приход!

Снова и снова за тоже.

До чего правильно сыграл! Мудрая жизнь пролистнула пережитое. Теперь раздаёт награды честно вынесшим чартерные напасти, происки говённых вражин. Пусть так будет всегда.

«Ну, как получилось?» – немым вопросом спрашивает прирождённый артист. «Ты веришь, так оно и будет? Мы снова пойдём качаться на волнах. Папа позволит мне смотреть в бинокль, подавать карту, заводить часы, свистеть в переговорную трубку. За это не жаль и векование на родной скале отдать! Только поторопи большого папу. Скажи: «Кирюшка очень скучает».

Фёдрыч утвердительно кивал, удивляясь более всего верной мартышкиной душе, какая у редкого человека сыщется.

Вольной волею он также с теплохода ни ногой. «Такого отца-командира выручить – за великую честь. Отпуск, вестимо, приманчив, дел-то в деревне! Дак не крайним же гадом прослыть».

Как обещал кэп, так и исполнил. Явился!

В точности предсказанное Кирюшкой сбылось. Александрович, в великолепии своей внешности и ладной чёрной форме, жал на равных руку Владимиру, обнимал Кирюшку.

Выдал понятное и гибралтарцу заверение, мол, всё о кей. Затем из дипломата извлёк ещё не пробованную альбатросовскую[37] бутылку.

– Давай, коряги-мореходы. За приход!

Посидели, как должно старым друзьям. Каждый осознавал, что они на самом деле в плаваниях «сломали» и как всем этим надо дорожить. Припоминаемое потом одно счастье на троих сидело вместе с ними, незримо чокалось на проникающее прямо в сердце:

– За приход!

К 16 трансфлотовская машинка «козёл» удачно зачем-то подкатила. На ней и отбыл Александрович с Кирюшкой в совершенно новую отпускную жизнь. Мелькающие всюду дома, бегущие по рельсам составные гусеницы трамваев поражали присмиревшего маготика изрядной длиннотой города, где им уготовано бросить якорь. «Ы-ы». Это вам не срамные закоулки Генуи. Ёк, как здорово ехать с папой!

Кой-какие мелодии, что игрывал боцман на судовой затерзанной гитаре, желая развлечь его навроде, продолжали звучать в ушах. К примеру: тата-та-та… Слова к ней непонятные, страсть до чего задушевные. (Так мы от франсе шансона тащимся).

Из песни позаводней, худо-бедно, понимал вот эти:

От них хотелось дёрнуть лапкой наискось, напустить на себя нипочёмность, небрежно осыпать Катю конфетами.

С павлиновки «козёл» завернул за угол мединститута. Другой поворот – во двор дома, стоящего почти на набережной.

– Тпру, – благодушно командует Александрович, – вылезаем, брат.

Всегдашне вредный ворчун-шофёр, наважденчески зауважав пассажиров, выскочил наперёд да шустренько распахнул дверцу.

Одна лестница сменяла другую, пока не кончилась восьмой. Впечатлённый ими Кирюшка присмирел от подобной верхотуры. Конечно, не дотягивала та до родной скалы, всё ж высоковато живёт папа. Во как ему полагается!

Вместо стука, Александрович нажал какую-то кнопку. Удивительно, дверь после этого распахнулась. За порогом стояла женщина, за спиной которой толкались два подростка. «Ведь это ж папина семья! О-о!» Коротеньки Кирилка стушевался, как некогда перед зеркалом. Присел простецки, глазёнки вниз навёл. Вроде бессловесно показал: «Представлюсь, если на то пошло. Я тоже папин сын!» Здесь поведаю со слов Сергея Ястребцева (младшего) про Кирюшкино квартирное житьё. Сергей Сергеевич, как и отец, стал замечательным капитаном, отзывчивым на всякое доброе дело человеком. Брат же его, военный лётчик Дмитрий, несколькими годами моложе, – погиб. Сколько смелых душами унеслось на серебряных крыльях в занебесные дали! Трагический этот счёт, верно, оправдан. «Ангельский полк» – не припущенный поэтический оборот Высоцкого. Он есть! Ему не надо горючки, пополнения разящего комплекта. Он же ангельский! До Судного дня между небом и землёй незримо за нас и с нами.

Оробелый Кирилка тише воды, ниже травы ступил на половицы коридорчика. «Уж где будя. Вон сель у краюшка. Первейше мне с папочкой не расстаться», – так и читалось с его кроткой, умильной мордочки. Выждав с показной воспитанностью полчасика, исследовал две комнатки, кухню прочее. Лишь тогда окончательно место себе определил. Чик-в-чик подле кресла, на кое присел Александрович. А для начала поёрзал, подлокотник куснул и весь вслух обратился. «Что, что папа вам глаголет?» И ведь уловил. «Ага, про шторма, несносную жару, мерзавца помполита и кто на балере руля очутился». Голословное нуждалось в подтверждении. За Кирюшкой не заржавело. Он удалецкий вскочил, ударив себя в белую косматость груди. «Мало вам?!» Изобразил разрывание тельняшки, затем выкинул коленца пофигиского «яблочка». «Ы-ы-ы – всё так и было, но мы не унывали!» Репризным довеском бдительно зрил в бинокль. Смеялись все. Валентина Никифоровна нашла его исключительным морским милягой, с которым грех не ладить. Мальчишки признали такого комика чуть ли не действительно чудесно нашедшимся братцем. Ястребцев (старший) мирно штилевал в единодушной домашности. «Славный вечер, ничего не скажешь. Вкупе надо всех благодарить: Господа, судьбу, оригинала-англичанина». Следующим днём Кирилка выказал на время припрятанный мартышкин характер. Взял да поносился по верхам мебелей, гардин, даже опробовал качку на люстре.

Начальной потерей из предметов уюта замели на совок осколочки любимой вазы хозяйки. Сам виновник разминки прижимался к пустому папиному креслу, не упуская случай соболезновать факту. Кающийся его видок смягчил сердце Никифоровны. «И то: не махровая же я мещанка. Правильнее – объявить аврал».

Свистанная гасить нежданную напасть, подростковая команда во главе с матерью быстро преобразили квартирку.

Исключительно всё, что выпендривалось напоказ, исчезло в ящиках комода и шкафов, отныне замкнутых на разысканные ключики.

Вернувшийся навеселе с проведывания старинного приятеля Александрович неподдельно изумился:

– Ба! Да нас никак обчистили!

Валентина Никифоровна ответствовала мужу в тон восклицанию.

– То-то ещё будет!

Кирилка хотел было вставить своё Ы-ы, обаче смолчал.

«Папе и без того ятно. Ну, нет тут стометровки бак – корма. На крайняк шлюпочной палубы. Одно стрёмное утеснение!» Слушок, что у Ястребцевых завелась взаправдышная обезьянка, поразил соседей четырёх подъездов. Тоже ведь не лыком шитых. Все, почитай, из начальствующих, капитанских, дедовских, лоцманских семей. (Дом-то ведомственный, с кочегаркою!) Затоптаность придверного матика теперь указывала зарождение народной тропы. Что походило, как представил мой терпеливый читатель, на едва проклюнувшиеся цветочки.

Вот когда бы ломанулась стройными рядами поклассно 6-я(!) школа, вздыбился бы подлинный фурор восторга от лицезрения Кирюшки. За то, что школяры сейчас на каникулах, Никифоровна неуставала благодарить летние деньки.

Крепкие нервы бывшей судовой радистки едва выдержали мытарство кошмарным сном. Всю-то ноченьку они излагали выжимки из приключений, привычек, слабостей гибралтарца, и что он предпочитает кушать.

– А коржики из нашего буфета по 7 копеек любит? – поинтересовался заранее покрасневший мальчуган.

– Конечно же! А ещё винегрет и котлетку. Всё не прочь сме-телить. Такой он у нас хорошист! – не терялась даже во сне хозяюшка.

Вопросы гораздо трудней расщёлкивал Митя с Серёгой.

Александрович брал на себя географию морских странствий Кирилла.

Баланс зашедших с вычетом выходящих угрожающе рос.

Любопытная пионерия в красных галстуках того и гляди забьёт живой пробкой квадратные метры. Несмотря на это, к подъезду тронулись косяком педагогини в своём характерном прикиде: строгом, тёмном, длинном. За ними по ходу жеманились пунцовые, уже грудастые комсомолочки в установленной форме: коричневое платье, чёрный передник. Старшеклассники, пользуясь свалившейся везухой, курили в рукава на задворках «Мира». Залихватское юное мушкетёрство не позволяло им быть как все. Во всяком случае, пока не уличат. Но и в том понты.

Где-то с конца невиданной очереди напирала въедливая завуч выяснить глубину учебного показа в натуре «из каких-сяких произошёл человек». Бодрые мысли её были сопереживательно достойны плодов текущего просвещения.

«Недорабатываешь, ыгы, мать. Мичурин давно повешен.

Не весит лишь Дарвин. В назидание всем его напротив учительской бы. Павлова – того у буфета, за опыты по выделению слюны. Ёщё нашарю, и через РОНО[38]списком воздам. По металлолому резко прибавим, по макулатуре. И наша десятилетка, да с именем распролетарского писателя Горького(!) в общем и целом, по городу в размать, загремит!»

– Чего курами топчетесь?! Продвигайтесь! Продвигайтесь!

Действительность же текла куда щадяще. Кирюшка по большей части сибаритствовал возле папиного кресла. Каждодневно варился ему компот из сухофруктов. Привереда мечтал о бананах и мандаринах, игнорируя вопрос: где их взять в Советском-то Союзе?! Последние, правда, водились на Новый год в детских подарках. При чём тут эта дата, разве такому «желателю» втолкуешь?

Серега и Димка пропадали на пляже, с коего не запрещалось броситься в воду и плыть себе хоть до бонов. Шикарным кролем, на зависть подгоревшим лежебокам, вернуться вновь на песочек. С каких кислых щей быть похожими на тех?! Бейся в волейбол, картишки или рассматривай исподволь девчонок постарше.

Субботними, воскресными вечерами по забытым ныне обычаям чета Ястребцевых любила принимать гостей. Каким побытом водилось, имяреки выпивали, плотно закусывали, острили, пели неслаженным многоголосьем. Досадной штукою для Кирилки было то, что в компотец ничего не подливали. Всё равно это была его подходящая атмосфера. Он и без градусного кайфовал. Особливо дамочкам нетерпелось погладить заморского чудушку.

– Какой красивенький, какой ты умненький!

Некоторые шли дальше сюсюканий.

– Дайте нам его на недельку домой. Пускай детки порадуются!

Необъяснимо как, манеру гоститься по-русски перенял имевший свою долю успеха в компаниях. Скучно же в долгом отпуске без всякого разного обсыхать на берегу! А Кирюшка разве вам не морячина? Чего может привидеться в эдаком плохого? Требовалось лишь папино согласие, дескать, ладно, голубчик, оттянись по полной, не возражаю. Поднаторевши в житейском политесе, убеждался в том по отцовским глазам.

Благонравное напутствие Александровича:

– Смотри у меня там! Веди себя деликатно, – сдаётся было притворно усвояемо им.

Пару деньков хитрюга культурненько кантовался: забавлял детишек, ел от пуза, сонно смотрел чёрно-белый телик.

Прощальным бенефисом устраивал акробатический беспредел, похожий на вынос мозгов. Понятно, дамочек, в тесной радиорубке войной не проверенных, черти даже по мелочам заводят. «Красивенького, умненького» срочно доставляли законным хозяевам. «Вы знаете, он шалил. Ну, а так ничего, за-бавненький». Дольше всех, аж две недели(!) прожил Кирюшка у школьной симпатизанки Сергея. «Ага, набирала очки в дружбе», может, кто, торопясь, сказануть. По мне же, сострадательная, понявшая Кирилкину душ, девчонка. Недаром потом женой продолжателю капитанской династии станет. Поздним часом, когда набережная пустела, странная пара пересекала её, направляясь к реке. Путь заканчивался у пляжной скамейки, как бы устроенной для одиноких зрителей открытой галереи природы, на изменчивых полотнах которой всё более проступала светлая, чуть с размытыми полутонами, северная волшебница ночь. Совсем рядом тихим плеском ворожила волнишка по линиям прошлых отливов и приливов. Там же мальки стайками, кратко понежась в прозрачной водичке, исчезали, где им родней. Множество, как поплавков, чаек угоманивались до первого луча с востока. Кегостровский берег дальней зелёной канвой то притягивал, то отпускал взгляды. Широкая-широкая, роскошная лента Северной Двины уводила за Мосеев остров большую часть своих медлительных вод. С другой стороны острова её подруга – река Кузнечиха – продолжала опекать город, скрашивая его провинциальную недостаточную приглядность. Старый кэп и маготик замирали в живописной идиллии, что выказывала им преддверие моря.

Ваша правда: начался подступ к главнейшей теме и смыслу такого сякого бытия. Ничто земное не увлекало наших героев бермудно запоминающейся, не нужной времяпролётностью. Каждый из них уже мечтал о корабле-доме. Плыть куда-то, ломать рейсы, словом, жить по-настоящему. Если с Ястребцевым происходившее в тайниках его души ясно, как Божий день, то почему тоже самое пленяло Кирюшку? Вот тайна! Вдруг возле среза Мосеева острова показывались верхушки мачт, затем лихо выдвигался скошенный форштевень, надстройка, труба… Александрович от волнения, коего нельзя стесняться, привставал. Кирилка же начинал ликующе бесноваться.

– Ы-ы-! Ы-ы! Папа! Теплоход!

Вскидывал лапку, вроде сжимая подхмелёную кружку.

– За чей-то приход?! Так и быть, чокнемся!

С августа давай всё приметней темнеть. К нолю часов вовсе делалось непроглядно. Излюбленные прогулки до пляжа, при коммунальной разбитости редких фонарей, поневоле свернулись. Кирюшка с того сильно заскучал. Не зная чем себя занять, вредничал, нарываясь на разборки, всегда заканчивающиеся оправданием от Валентины Никифоровны. Ей же, в основном, и доставалось от подзащитного. Потому как в прибранной по-штормовому квартирке ералаш не устроишь.

Кирилка сменил тактику. Терпеливо караулил, к примеру, куда хозяйка, забывшись, положила серёжки. Тут же хвать дорогие вещицы, приглашая погоняться за ним.

– Верни, разбойничек, по-хорошему. Кому я говорю!

Да по мартышкиным понятиям в том-то весь торчок.

– Ы-ы-ы! Нет, ты сначала догони!

В увлекательное состязание ввязывались сыновья – отличники по физкультуре. Кросс с препятствиями и обманными финтами заканчивался в пользу затеявшего шумную катавасию. Довольный своей ловкостью, Кирилка шёл на мировую с чисто говорящим видом.

– Извини, мама, шутки у нас, маготиков, все дурацкие. Обещаю, что-нибудь безобидней придумать. Ы-ы.

До склонённой по-человечески головушки милосердно дотрагивалась чуткая ручка, помнящая дрожь морзянки.

– Кирилушка, озорник экий. Лишше завтра не будешь? А?

В какое-то вовсе скверное по настрою мартышкино утро произошла удивительная перемена в домашнем облике Александровича. Проглядеть такое – умереть и не встать.

Большой папа внезапно облачился в так идущую к нему капитанскую форму. С лица сделался весёлым, помолодевшим.

Жёнушке заказал парадный обед, сынкам получить по пятёрке. Ну, а Кирилке, замершем в полном опупеозе, пообещал ни много, ни мало синие(!) просторы. Далее истый морской щёголь поправил перед зеркалом фуражку с тускло-золотым крабом и решительно взялся за дверную ручку.

Не успел щёлкнуть французский замок, дитё природы кинулось к тому волшебному стеклу. Явно воображательно принялось оглаживать себя, искать похожесть с только что тут стоявшим. Потом, якобы, чего-то натянуло на чегаваровскую причёску, обратившись в одно напряженное ожидание. «Чё?

Чё щас разразится? Ы-ы?» Благодаря тому, что контора пароходства была за Гостиным двором, Сергей Александрович вернулся довольно скоро. Спокойная капитанская уверенность и то, что он не сразу переоблачился в повседневное, говорили о многом. Кирюшка вертелся рядом, беспрестанно заглядывая папе в глаза.

– Ы-ы? Всё кейно? Так переживал за тебя. Так переживал! Ы!

Отвальный вечер уподобился первому приходному. Заказанные блюда удались. Пятёрки предъявились. Кирюшка смешил.

Наступило-таки предолгожданное счастливое новое утречко. Бывалые океанские волки отвергли завтрак, как принадлежащие отныне судовому уставу. Рейдовый катер ждать не будет – отвалит от Красной пристани ровно в 7-30. А им серьёзные дела принимать. Болт на мешканье.

При сцене предварительного прощания третий сынок жался к остро проглаженной брючине папы, не пропуская ни словца. Чутко уловив неловкую паузу, вставил своё:

– Ы-ы-ы. Мамочка Валя, прости. Ужо довоспитаюсь.

Мореходы пошествовали вдоль набережной с достоинством уготовляющихся на кругосветку. Конечно же, наплыва всех чувствий разом Кирилка не выдержал. Скакнул на планширь деревянного точёного парапета и выдал стометровку.

Назад к папе, снова на рекорд. Подле памятника Петру I тормознул, замер почтительной стрункой. Пред кем стоит – никак осознал? С причины ли, что по узким чугунным решёткам не пробежаться? Пришлось Александровичу за обоих на полном серьёзе доложить:

– На что призваны идём, сиречь морячить, Государь. Соизвольте августейшее «добро» нам дать.

Оробевшему Кирилке внушительная трость Пётра прагматично понравилась. «Ы-ы-ы. Папе бы такую. Солидно-то как!

Завсегда сыщется, кого след за паскудство дубасить».

Миновали петровскую горку и направо спуском к причалу.

А там уже не прохожие – морская братва разных возрастов, чиноположений, до самых камбузят-пекаришек. Все, все заулыбались, увидав известного капитана и личность иже с ним.

– Сергей Александрович! Наши белозерские(!) вас заждались.

– Льстишь, Юрка, – обронил чествуемый без обиняков.

– Нет, по простоте, как есть.

– Тогда и я по простоте. Быть тебе капитаном, Юрий Васильевич.

Сконфуженный и одновременно щедро кредитованный честняга-трёшник пропал за спинами.

Не утерплю от автора ремарку тиснуть. Хватски умел подглядывать карты судеб Ястребцев (старший). Тот Юрий Каменный много позже кэпом «Белозерска» станет. Ни в чём незабвенную память о первом его капитане не опозорит. Даже внешне переймёт морское щегольство, ту же смелость в поступках, нигде и ни на что не меняемой чести.

Долго ль добежать «ярославцу» до городского рейда? В то утро там красовались два «поляка», «горбатый немец» и пароход «Кара» с кочегарской приставкой «божья».

К кому из них вначале подходить, решили крики:

– Правь к «Белозерску»! Вишь, обезьянка из отпуска вертается!

Против народных подсказок упираться не с руки. В узкой рубочке положили штурвал в сторону указанного «поляка».

Яко пёрышком, на стопе тренировано подвалили к его парадному трапу.

Первым рванул на борт Кирилка.

– Ы-ы! Ы! Мы с папой вернулись! Вернулись!

– Вчера и я прибыл, – обнаружился рядом дракон.

– Ы-ы! Друган Владимир!

Чуть бы добавить в описания волнительного трепета первых минут на родной палубе. Но эмочки в размазку – не по моей части.

Пока Александрович поднимался к себе, маготик обежал всё, что представлял много раз во сне и скучной фатерной яви. Ничего не позабыв проведать, ворвался в прежнюю их каюту. – Папочка! Всё в порядке. Понаглядке убедился. Ы! – ы-ы. Теперь жёг остатний вопрос: «С нами ли Катя? С этаким деликатным только к Владимиру. Сделаю лапки бочечкой – он поймёт». К великой безнадёге, друган отрицательно покачал головой. «Не бывает счастья до краёв. Кате и прежних плаваний хватило». – Во, меня обделили. Ы-ы. Сплакну, пожалуй. До вечера большой папа принимал дела у подменного коллеги. Полную их передачу, затем малость отметить, отложили до завтра. Стало быть, Александрович отбыл домой. Приуставши Кирюшка вверился боцманскому попечению. Казалось, обеспеченному компотом с обилием сухофруктов, чудному ёрику надо успокоиться. Не тут-то было. Ведь все мы душой живём! Поманил он другана на шлюпочную палубу показать на глазок, где маялся без моря. Где встречали корабли и как чокались с папой за чей-то приход. А в каюте просил Владимира сыграть свою коронку. Уже готов и жест изобразить и нипочёмный лихой настрой. На тот момент, будя бы, заглянет Катя. – Ладно, сбацаем. Залихватскими аккордами вся тоска береговая смылась, как от шланга, давящего десяток килограмм, в ручищах озверевшего матроса. До чего заводит! Не иначе, это про нас.

Кончилась сердцещипательная песня. Пальцы с грифа убрались. – Ы-ы. Ещё, ещё! – Изволь на бис и… хоре. Моряки не плачут.

Торговые суда меньше всего задумываются для украшения рейдов. Через сутки «Белозерск» снялся с якоря и проследовал к причалу биржи 16–17. Погрузка досками россыпью лесовоза вместимостью 5880 тонн – занятие спорое до наоборот. Потекли денёчки, одному Кирюшке не тягомотные. На берег с той поры-времячка не ступал ни левой, ни правой пяткой. Всегдашней заботою болел за погрузку, пытался чуть чего докладывать папе. Срывал лавры интереса к своей шкуре грузчиков-матюжников. – Ета, чё у вас едреть за деловой зверюшка? – А то. В секретном институте, по спецзаданию Хрущёва, перепородили грузового помощника, – с искренностью правдивых людей отвечали белозерские хохмачи. Спроста, с лёгким вздохом каждого, отдали потом шпринги со швартовыми. Только на баке, подле Владимира, не переминался его косматый дружочек. Не примечал, как закончится река и станет всё больше водного простора. Нет, не выпало Кирилке заговорённого талана встречать, обещанные ему синие дали. Конец нашей бывальщины требует, чтобы печальная участь гибралтарца обнялась с наивной благостью одних, коварной хитрецой других. Никто им теперь не судья. Чаще всего так на свете происходит. Экий донельзя досадный реприманд[39] – в архангельский цирк проездом (всего-то на пару месяцев) заедут потомственные Дуровы. Само собой, афишами, наперёд гастролей городские тумбы распестрили. Но и это не имело бы дрянных последствий, ежели как-то отвергались при советской власти «встречи мастеров культуры с коллективами трудящихся». Извиняюсь за вставленное о ту пору хожалое клише. По-нынешнему сказанули бы: «пиар-ходы». По мне так, хрен скопированной англоредьки не слаще.

В парткоме СМП «мысль» из обкома приняли к исполнению. «Как же, известные циркачи да с фамилией! Первый Дуров ай, разгерой(!) безоглядно со старым строем боролся».

Кривляка с хряками представлял царских губернаторов, потешая публику верхних скамеек. Злая тема со свинюшками захлопнулась после 17-го. Понятненько. В раз бы в ЧК продырявили за единый намёк на новое, уже комиссарское хрюканье.

Где ж взять под стать таковским коллектив? Какие из новых судов в порту, тотчас выяснили. «Ага, «Белозерск» – распрекраснейше подходит. И капитан на нём собой видный, воевал, орденоносец, опять-таки чартер одолел. Чего тут думать, товарищи! Принимать на борту Дуровых обяжем С. А. Ястребцева. Голосуем».

От спущенного указания Александрович поморщился, презирая идиомоторное навязанное тряхомудство. Одначе рассудить: почему разрядкой команду не забаловать? Во благое её воздействие велел на высшем уровне закусочные финтифлюшки готовить шефу. О качественном спиртном ответственно озаботился лично. Кое-чего Валентина Никифоровна напекла, приобщив к румяному недостающие бабушкины изыски сервировки.

В кают-компании накрыли столы белыми накрахмаленными скатертями. Едва нашли в серединке их свободные пятачки для вазочек со цветиками. За нужной подробностью на базар съездили, где единственно живая красота в те годы продавалась.

К означенному часу цирковые в интерклубовском автобусе нагрянули без фанфар. Не абы как просто-запросто. Ошеломляюще все приметные. Даже на столичных улицах дамочки скосились бы тех племенных мужчин оценить. Разодетых, обутых лепше и понтовей моряков-загранщиков. На моложавых лицах белозубые улыбочки, ей-ей, приклеены. Словом, смотрятся заоблачно. Тут же, устанавливая весёлый контакт, изобразили с рук на руки клоунский жим резиновой двухпудовки одной левой. Смехатура: ха-ха-ха.

Поощрительное «браво!» новой буфетчицы накрывает визгом четверть биржи. Вот он – миг сближения искусства с народом!

Капитанским острозаточенным чутьём решил Александрович закрыть Кирилку в каюте. Верно, не на всякий глупейший случай, а воеже специфические гости не покусились сынка склянчить. Дорогую женушку наставил в том же дальновидном опасении и всех, кто банкетничать с ними сядет.

Итак, большинство команды, коего сложно собрать в нашенском порту, уже в столовой. Там-то продолжатели стези дедушки навесили вдоволь лапши из его заслуг и как трудно служить славе советского цирка, будучи гвоздём программ. На развес отдельной темой про странствия за многочисленными рубежами. Получалось, что при жутко расписанной наперёд жизни и домой-то бедолагам заехать некогда. На судьбу, де, не в претензии, раз все любят цирк. Рассказали об их подопечных артистах-зверятах, требующих заботы, ласки, денно и нощно ухода, лакомств, разговора на ушко. Доступное задуривание интересующихся речистые темогонщики быстро свернули. Вновь наиграв радость, гости под аплодисменты проследовали в кают-компанию. Вторая часть встречи в узком составе началась с обильного застолья.

Любой вам скажет: мероприятия подобного разряда завсегда удаются. Через пару-тройку тостов развязались языки. Общение приняло приятный, незамечающий вздорных частностей, характер. Неожиданно выяснилось: цирковые умеют пить, по крайней мере, на равных. Что ж. Опустевшие бутылки заменили целиковыми. Когда и их донышки показались, очередной обмен решительно исключил старший из Дуровых.

Вам, де, у причала по Барабасу на компасе, а у этих вечернее представление.

– Ну, тогда кофий с домашней выпечкой, – радушным хозяином предложил Александрович.

Предводитель цирковых милостиво позволил своим оценить завершение весьма тёплого приёма.

Только начали кофейничать, у нашего речевой шлюз прорвало от того, что был на кочерге аж с прихода. Сам по себе человек круто уникальный. На всех отходах в стопочке комсоставских дипломов комиссии предъявлялась ветхая справка за подписью начальника пароходства Кузнецова: такого-то считать электромехаником и баста. Из чего следует, подтвер-дитель – ярчайший уникум в свой черёд.

– И-и у нас, понимаете ли, обезьяка есть. Ы-ы. Кирюшка.

Сознание фазами замыкает. Чего шельмец творит! А умный ы-ы, как в сумме два моих электрика.

– Что вы говорите?! – голосом, полным подначки, проявился ответственный режимщик.

– Да покажите же нам его! Покажите! – восклицали в разнобой вдруг чудесно трезвёхонькие циркачи.

Делать нечего. Валентина Никифоровна пошла отмыкать укрываемого. Являются. Кирилка держится с достоинством народного артиста со всезнаемым именем приглашённого выступить во время смены блюд на кремлёвском банкете. Новые возгласы:

– Каков мачо! Похоже, редкий хвостатый маготик! Нам бы такого!

Усердно нахваливаемы Кирюшка, вроде возражает:

– Ы. Ы-ы? Это что. Спросите-ка у папы, как мы все морячили?

Ожидаемо начались хитрые подходы к Сергею Александровичу. Издалека, ятно. Мол, по какому случаю мартышка досталась? Нет ли желания кому-то в хорошие руки отдать?

Видно же: ваш маготушка взрослеет. Кусаться скоро станет – гормоны забуйствуют. Против установок природы не попрёшь. Где ему подружку сыщете? Ай-яй, без оной что будет.

Почувствовав обкладывание кирпичным забором логики, пытался кэп разойтись левыми бортами.

– Вы ошибочно перегибаете. Кирилка в душе и по поступкам завзятый мореман. Гормоны ему на всякое другое сгодятся. К примеру, океанские шторма пережить и даже… помполитов.

– О-о, – включился в обработку самый искусный лис, то бишь старший из Дуровых. – Воля ваша, каптэн, позволю вскользь заметить: маготы удивительно пластичны. Ко всяким выпавшим передрягам привыкают. Вот и ваш подопечный обратился в морячка. Мы бы дали ему хиповую сбыточность в полном блеске заложенных в нём способностей взять да проявиться. Хотите пари?

Джентльменство обязывало Александровича кивнуть головой. И все присутствующие кивнули, но не как он – скорее гипнотически.

– Три секунды и маготик с моего правого плеча сделает сальто.

Циркач вперился взглядом в Кирилку. Первой реакцией на что-то навязываемое ему было выяснить: «Ы-ы. Чё папа скажет. Развлечь всех чёль? Ы-ы?» Ага, в глазах у папы «добро».

Оставалось послушно исполнить. Кирилка напряжно вошёл в загадочное до сих пор для науки, чуждое ему волевое поле.

– Ап!!!

Живая подобравшаяся пружина взлетела куда надо. С той же стремительностью кувырнулась в воздухе и, как ни в чём не бывало, замерла на задних лапках. Пикантным довершением искрометный артист «рванул тельник».

– Ы-ы-ы! Вот так и живём! Гуляй, рванина!

Опять старший Дуров коварную сентенцию в народ запустил:

– О-о! И наше в нём, и ваше. Хотите последней убеждающей картинки, как в будущем искусством, возможно, заторгуют?

Исполнители те же. Александрович поджал губы. Проигрывать отроду не случалось. Да сынок к этому сраму плавно подводит. Купился, стервец, на калачики восхищённого внимания. Похоже, выбора никакого, кроме вынуждаемого, по законам офицерской чести, кивка. «Валяйте».

Искуситель откинул крышку вечно почивающего пианино Petrov и наиграл конфузию под махровую классику. Затем обратился к Кирилке:

– Давай в четыре лапы.

Чудо ли, наваждение или мастачная профанация, только зазвучали чёткие мотивы «Венгерских танцев» Брамса. Их сменил отрывной рок-н-ролл. Кирюшка, казалось, лупил, что есть мочи по клавишам, насколько позволял ему ростик.

Не уж то те не втапливались с его размахов гвоздями под самые шляпки? Однакось до сумасшедшей какофонии было так же далековато, как пустыней Гоби тащиться к Великой китайской стене. За спинами притёртых к друг другу клавишников всё воспринималось в натуре ярко, ритмично. Самому Элвису Пристли не стрёмно бы стильнуть под таких виртуозов в убогом на таланты Лас-Вегасе.

Стопорнул всамоделешний накат оторвистских звуков. Донельзя довольные партнёры развернулись, чинно кланялись.

Плохо сочетаемая лапка и рука изобразили перевёрнутую латинскую V с эффектным креном. Сияющая мордочка Кирилки растолковочное Ы-ы выражала. Дескать, можете хвалить.

Не посрамил флота. Без всяких репетиций выдал музпрогон.

Малость, не совсем по чесноку. Сами врубайтесь: это ж простая надувка! Советую взашей гнать хлыща— подложника. От него мучеными зверями пахнет. Ы-ы.

То, что хотел вложить в «ы-ы» Кирилка, к печалованию никто не понял. Подумали совсем на другой лад. «Ё, дуровцы задурили! Чем крыть-то?» – А может, всё таки отдадите? – намекнули гости в открытую.

Воцарилась тишина, если не считать звона поделом разбившейся рюмки, вздумавшей насмешничать и двоиться перед электромэном со сгоревшими мозговыми предохранителями.

Ответ цирковым таинственно вызревал размышлительным яблоком. Каждый проникся той, кому-то настоящей, кому-то обманной, минутой. Кофей стыл, до нарезанного пирога не дотрагивались. Больше чем положено, Сергей Александрович за паузы не прятался. Потому начал словами, какие подлежат исполнению без досужего трёпа на раз.

– Полагаю, Кирилла надо отдать. Талант – вещь Божья. Калечить его нельзя. Он был с нами на равных вольным моряком. Теперь цирковым артистом будет в своей стезе. Что ж тут плохого? В добрый час уйдёт от нас Кирилушка.

Командирский голос несколько дрогнул, подводя капитана.

– Ы-ы-ы! – метнулся к нему маготик, – папа, чё удумал?

Неужто всё поняв, уцепился с того за китель Александровича?

Гоня действо в нужную колею, старший вкрадчиво просит:

– Пусть нас проводит, кто-нибудь из судовых друзей Кирилла.

Иначе он застресует. Гуманно с ним не совладаем.

В крайнем неважнецком настроении кэп распорядился позвать Владимира Шошина. Эх, кабы боцман уже шествовал к переправе 29-го лесозавода и далее в свою деревеньку Подборки. Да он на беду, поручкавшуюся с горьким бездольем, на кой-то ляд задержался.

С появлением другана в кают-компании гибралтарец поуспокоился. Даже стал стесняться, что втемяшился в головушку блажной опасняк. Вздумал танцем в своей обработке стыдноватый испуг загладить. Как всегда лихо «яблочко» раскатал на коленца и подсмотренное за матросами. Со сбитым дыханием под бок к Никифоровне.

– Ы-ы? Мама Валя, не сердися на меня?

– Что ты, родненький, – а у самой глаза на мокром месте.

Осчастливленные выпавшей шарой, заторопились циркачи. Мало ли от чего, капитан одномоментно решение поломает. Гуськом, скомкав благодарные сантименты, к трапу – и прочь. Прикрывать отбытие, этот атас(!) на стрёме, взвалил на себя старший. Точнее оттараторил:

– Сердечно всем тронуты. Всенепременно в ваш Архангельск наезжать будем. Заранее милости просим на наши представления. Клянусь, в полном блеске Кирилла увидите.

Арьергардную фразу рубил уже майорским тоном:

– Товарищ боцман! Заведите обезьянку в автобус.

«Делать нечего, может, впрямь, оно так к лучшему» – скорбел про себя двинской здоровяк. Взял Кирюшку на руки и ещё горше стало. А тот младенчиком дрожащим охватил его шею лапками да и затих страдательно. Судьбе ли покорился или до конца в друга верил? Третий гадательный вариант – при выпавшей решке у рассудивших за него настроился помереть за здорово живёшь.

Перед автобусной дверцей неиспытанной доселе болью кольнуло два сердца: человеческое и Кирилкино.

– Ы? Ы-ы. Куда я без вас?! Пропаду ведь. Это же не в гости.

– Прости меня, Кирилушка. Чужую волю исполняю.

Вместо чего-то выказать при прощании Фёдорович увидал бисерки частых-частых слёзинок. Последние «ы-ы» были просто всхлипами.

Ещё до того, как интерклубовски тронулся, Кирилла запнули под сиденье. По приезду обошлись с ним куда хуже. Накинули на затяг ошейник и поволокли его, упирающегося, в зверятник. Обрисовать место вернее: на малую площадку, тесно заставленную деревянными узкими ящиками, стоящими вертикально. На каждом выпиленная дыра с частично торчавшей из неё живой собственностью знаменитых дрессировщиков. Увидев нового собрата, обезьянки в ящиках подняли крик, высовывали по лапе и размахивали ими. Всё это отлично Кирюшкой переводилось: – Куда ты, глупенький, попал?! Начинай жалеть уже сейчас. Немного погодя донеслась к ним бравурная оркестровая музыка. Все крикуны разом умолкли, будто испугавшись. Тотчас явились бойкие молодцы и по отдельности стали выпускать из заточения. Скверно ругая подневольных артистов, не без труда натягивали на них шикарные трусы. Обтирали мордочки, грудки от слизи из остатков еды и слюней. Цепляли к ошейникам поводки и, отводя поближе к бархатному занавесу, наскоро там привязывали. Ярко освещённый, наполненный под забивку, как вечный праздник в блестящем антураже, начинал цирк вечернее, дорогое билетное представление. Кирюшка вовсе изнемог от познаваемой столь разительной перемены жизни. «Нет. Нет. Сему нельзя верить. Кошмарный сон с секунды на секунду прервётся. Он вновь очутиться на просторе зелёного паласа папиной каюты, вольно перекатится на другой бочёк. В липучке сновидения тесно, дико, жестоко. Надо помочь себе выкарабкаться. Самое первое: потереть глаза лапками. Вот так, вот так, до боли. Ещё, ещё». Противная слуху дальняя музыка смолкла. Молодцы в цирковой униформе погнали отбывших номер обратно в ящики. И те, ловя момент толкучки, как могли, задирались на новенького. Шимпанзе в авторитете, сущим уголовником, цапнул до крови не защищённый шёрсточкой носик. «Какой же это сон?! Злая-презлая явь, пока не найдёт его большой папа».

Потом наступил черёд кормёжки. Обитатели тесных ящиков примолкли, опасаясь быть обнесенными по капризу.

Лишь мордочки высунули да лапки тянули. Дошла очередь до Кирилла. Никакого желания взять железную миску он не проявил. Науки ради раздатчик швырнул её в дыру. Противно пахнущее варево перепачкало Кирилушку. Ничего не оставалось, как беззвучно заплакать и повторять на своём обезьяньем «За что? За что?» Тусклый свет погас. Мало-помалу все забылись в дурной отключке подневольных зверушек. Забылся и обращённый в разнесчастного всего за один коротенький день.

Утро подарило новое испытание. Старший дуровец захотел преподать Кирилке вводный урок. Вывели его на середину присыпанного опилками манежа, дали оглядеться. Огромность и странность места не произвели впечатления. Не всё ли равно, где тебя мучают? Подошёл вчерашний гость— хлыщ.

– Будем работать аль ваньку валять?

Кирилка, держа характер, рассматривал ковёр из опилок.

– Ну-ка, гляди в глаза. В глаза, я сказал!

Упрямец вообще перевёл взгляд на кончики нижних лапок.

– А за конфету Кара-Кум?

Нарочито шурша разворачиваемым рубликом, поднёс вкусно пахнущую конфетину под пиковку носа. Искушаемый упорствовал.

– Ладно. Гордись.

Заманушная для назидания растопталась модной штиблетиной. Надобного контакта не получалось. Дуровец нахмурился. Зевающим оркестрантам приказал сыграть «яблочко». Ополовиненный состав, нанятый из выпусников музучилища, начал выдавать разгонные такты. Хлыщ попробовал напомнить движения. Упорствующий Кирилка косил всё под того же безучастного олуха. Впервые, де, слышу, чё эт такое.

– Да ты, гад, вчера нас тем забавлял.

Дёрнул жёстко и больно за худенькое плечико. Маготик свалился в опилки, не желая подниматься. Следующим доводом дрессуры был сильный пинок и второй и третий. А ещё бешеный ор:

– Запереть его! Жрать не давать!

Новые попытки договорится с Кириллом имели на цирковом языке «единаковый шиздец». Лишь соседи по ящикам переменили к нему отношение. Никто из них уже не задирался. Потому что просекли, в каких тяжких контрах новенький с ненавистными и им дядьками. Бывали случаи, даже делились припрятанными кусочками повкусней за свою постыдную сговорчивость. Вот только примерить на себя те контры «чёй-т ребя боязно».

Вечно «отдыхающий» с каждым днём слабел. Грудка перепачкалась старой и свежей грязью, глазки-бусинки потускнели. Смертная тоска плескалась в них. Теперь Кирюшка нарочито сжимал веки, торопя забытьё. Там он видел синий ласковый океан залитый родным солнцем. С достоинством прогуливался по палубе с большим папой. Проверял на заточенность шкрабки, на яркость кисти. Штормовался на равных со всеми. Руководил погрузкой. Балдёжно чокался за приход.

Друган Владимир бацал на гитаре.

Однажды чудесно приснилась Катя с полной кружкою компота. Гладила ласковой ручечкой и тихо приговаривала:

– Потерпи, миленький. Недолго, поди, осталось.

– Ы-ы-ы. Побудь, Кать, дольше. Я мигом тебя рассмешу.

До крайности предосадно зажёгся свет. Пришаркал старым лешим пьяненький ночной сторож. Сам по себе в охренительной власти.

Вызов, то бишь приговор, учинился при сборе всех носителей фамилии. Нечищеный, голодный Кирилка предстоял им на манеже. Старший Дуров в шаге от него. Немая дуэль двух характеров длилась и длилась. Никто из них не желал быть побеждённым чужой волею. И всё ж только человеку дано решать гамлетовский вопрос: «Быть или не быть?»

Дуэлянт в человеческом облике обошёл вокруг особенного магота. Снова с нескрываемым интересом начал рассматривать его. Удачное сравнение, как это выглядело, приискивать нет нужды. Несколько лет спустя кинорежиссер Озеров станет откапывать подходящего Черчилля. Богемные надоумят:

«Да что вы мучаетесь? Сходите в цирк на Дуровых. Старший там, один в один. Словом, вылитый Уинстон». Мудрый совету внял, апосля с доступной кинохроникой сравнил. Именно ту ленту, где Черчилль обходит строй почётного караула перед встречей со Сталиным. Идёт этаким полуоборотом неверный сэр-союзник, напряжённо в лица всматривается. Наперёд, каналья, знает: вместо солдат подсунули отборных энкэвэдешников. Но всё равно тайну славянских душ (видно же!) разгадать хочет. … Мы же в тот день и час вёрнёмся. Вот он, Кирилушка, и тот цирковой решала рядом. Человек говорит:

– Признаю твоё мужество. Точно, ты не жалкий паяц. Адью с полным моим уважением.

Не желая слушать мнения родственничков, проламывает наказ: – Дайте ему спокойно умереть, – и добавил, – в ящике.

Кирилл невероятным своим наитием догнал, что и он достоин последнего слова. – Ы-ы-ы. Правильно. Корягой-мореходом не попотчуешься. – Много говорящим жестом рвёт тельник и смотрит в бинокль. – Ы-ы! Нате вам, выкусите! В тот день волнительно сделалось на душе Валентины Никифоровны. Сама, не зная почто, задумала убедиться в благополучии отданного в хорошие руки. Успех его раскрытых талантов на публике влёгкую допускала. Само собой возникшую дружбу между ним и главным Дуровым. Славные оба такие, способные. Кто бы сомневался?!

А вот ей средь выставленных экспонатов уюта вроде, скучно уже казалось. Не из того она поколения, чтоб в мещанстве взять да утопиться чугунной сковородкой. Как здорово недавно ещё протекало время! Попенять и тут же милость явить – это же глоток женского востребованного счастья!

Приплыли, значит. Что сейчас у неё? Парни с задатками в отца ничуть не огорчают. Обязательнейший Александрович через два дня на третий шлёт приветную радиограмму.

«Во. Нужных испытывающих терпение коллизий нету. Косматый ералашник, идеально подходивший под скорые разборки, в цирковые артисты подался. До чего ты дожила, Валентина», – так и хочется банально себя кольнуть».

Чуть медленней стрелы из лука прибежал с уроков Серёжка. От прозрачного намёка:

– Не посетить ли нашего Кирилку? – вознёся до небес.

– Представь, мамочка, сам о том думал, потому пятёру по математике уступил другому.

– О, благородный мой! Митю ждать не будем. Наверняка какой-нибудь девчонке с Костромского портфель несёт.

По кульку гостинчиков в руки – и на Павлиновку. Пересекли улицу с неприятнейшим досель названием Карла Маркса.

Поперёд их, почти вплотную, фасад цирка. Тут и начались неожиданные проблемы. Вахтёр возле служебной двери никак не мог взять в толк, зачем, собственно, пожаловали.

Допенькав, что волевая дамочка с рослым пацаном не отстанут, позвонил кому-то по телефону. Затем ещё кому-то и, наконец, подобрел, дубовато осклабился.

– Ваш Кирилл находится в карантине. Видно, продуло его малость на сквознячке. Разрешили тока на несколько минуток проведать болящего.

Внутренности здания были плохо освещёны, мрачноваты, запашисты. Изъяснить по-интеллигентному: пахло понятно чем. Ни одного из знаменитых Дуровых, с чужих слов, на месте не оказалось. Скучающий помощник шталмейстера любезно вызвался пойти к обезьянкам. Конечно же, на условиях, как смолвились.

Оценив неподготовленность наивных проведывателей, стал заранее виниться. В смысле: «Сами понимаете, гастрольное бытьё, скученность, нормальной обстановки и в нашем московском нет». Не успел договорить: «С провинциальных-то цирков чего взять?» – подошли. Те, кто был при кульках с гостинцами, остолбенели в сильнейшем потрясении.

Видят ряд грубых узких ящиков с ручками для перетаски.

Из каждого высовывалась затравленная мордочка и лапка, словно подавали апелляцию о пересмотре пожизненного срока. Как никто разбирающиеся в людях, все сразу сорвались на гвалт и визг: и-и-и! Посмотрите-ка, в чём нас держат! И-и! Издеваются разно!

Во втором ряду тянул к ним лапочку, узнавши своих близких, Кирилка. А вот Никифоровне и Серёжке с трудом верилось, что тщедушный, покрытый грязной слизью, пытающийся обнаружить голосок, – их бойкий домашний красавчик.

Всё ж они поняли его: «Ы-ы. Мама Валечка, скажи папе, где я и чё со мной сделали».

– Ой, победная моя головушка. Мы выручим, выручим тебя! Нако поешь, поешь родненький.

Кирилка выбрал сушённую чёрносливку. Но не в рот положил, – в кулачке сжал неким чудесным талисманом из прошлого.

– Ы-ы-ы. Раздай всё, мама Валя. Им-то долгонько мучаться.

Обещайте папе рассказать. Ы-ы. Ну, что ли, прощайте.

Склонил мордочку, будто сам во всём виноват. Да вот исправиться поздно – помирает.

Серёжка, отбросив мальчишеский стыд, заревел. Неловко, совсем тщетно промокала глаза платочком, бывшая юная радистка пароходов-смертников.

Остервеневший помшталмейстера схватил их под локти и насильно потянул к выходу.

P.S. Чем, скажите, вышла не притча? Жить по чужой воле, лишённым и того единственного, к чему привязался, – жестоко. Протестуя, как только мог, Кирилушка напоследок бился о стенки оскорбительного для него тесного, вонючего ящика.

Когда же понял, что бессилен умолить судьбу, обречёно затих.

Жизнь уходила из худенького тельца вместе со слабеющим дыханием. Что-то заныло в груди больно-пребольно. Он истолковал это по-своему: значит, большой папа никак не может найти его. Помогая сыскаться, сумел еще вытянуть навстречу ручку-лапку. Точь-в-точь как тогда у баллера… Теперь вызволяющим чудом разорвалась его верное сердечко.