Завершив вместе с командиром ночной обход корабля, я возвращаюсь в медицинский изолятор, где обитаю с доктором, зачеркиваю на висящем на переборке настенном календаре очередной прожитый день и намеряюсь погрузиться в объятия морфея.

Идет второй месяц боевой службы, мы ходим переменными курсами в глубинах Саргассова моря, время течет вязко и неторопливо.

Когда сняв легкую репсовую куртку, я водружаю ее в платяной шкафчик, звякает рукоятка дверной кремальеры и в ее проеме возникает курчавая голова в пилотке.

– Кому не спится в ночь глухую..? – ухмыльнувшись, интересуется она, и вслед за этим в изоляторе материализуется атлетического склада фигура моего приятеля, капитана – лейтенанта Вити Лунякина.

Он командир ракетной боевой части, мой земляк, и, как говорят, душа коллектива.

– Старпому, оперу и х…, – в унисон отвечаю я. – Чего приперся?

– Хочешь послушать классную музыку? – извлекает Виктор из нагрудного кармана магнитофонную кассету и трясет ее в волосатой лапе.

– Да уже вроде все переслушали, – зеваю я. – Откуда?

– У начальника РТС[61] взял, – белозубо скалится он. – Его разведчики записали, когда шли вдоль Европы. – Давай говорю, курва, а то особисту заложу, что подвергаешься тлетворному влиянию.

Ну и шутки у тебя, – бурчу я, а Виктор плюхается в кресло у миниатюрного стола и хохочет.

Потом я вооружаю чудо отечественной электроники именуемое «Спутник» (в экипаже магнитофонов аналогичного класса всего три), вставляю в приемник кассету и давлю на пуск.

Несколько секунд в динамике слышен какой-то треск и писк (я критически кошусь на друга), а потом издалека возникает чудная мелодия и у меня отвисает челюсть.

В необычной тональности ритме волшебно звучит шум моря с криками чаек, в который вступает задумчивый хор голосов, сменяющийся бодрым, жизнеутверждающим речитативом.

Он солнечный, небывало бодрит и сонливость куда-то улетает.

Густой мужской и звонкие женские, голоса затейливо переплетаются в звуковой радуге, и уносят куда-то далеко, в неведомое. Хочется воспарить из мрака глубин к солнцу, свежему бризу и земным запахам.

Потом все постепенно гаснет, словно свет далеких звезд, мелодия затихает и волшебство прекращается.

– Что это было? – щелкаю я кнопкой и, сглотнув слюну, – пялюсь на Лунякина.

– Западногерманская группа «Бони-М», – скрипит он креслом. – А песня называется «Реки Вавилона» Ну как, впечатляет?

– Не то слово, – отвечаю я и снова врубаю кассетник.

Теперь он выдает что-то залихватское о «богаме-маме», с тем же удивительным ритмом, необычным колоритом и виртуозным исполнением.

– Шик-модерн! – выписывая им в такт замысловатые «па» руками, – довольно басит ракетчик, а я непроизвольно начинаю притоптывать ногами.

Затем следует еще целый каскад головокружительной аранжировки песен, после чего кассета заканчивается, и мы некоторое время сидим молча.

– Да, вздохнув, говорю я, – наши «Веселые ребята» или «Поющие гитары» тут и близко не стояли.

– Не стояли, факт, – пожимает Лунякин широченными плечами. – Это ж мировая эстрада.

– А о чем интересно они поют? – достав из кармана пару сушек, протягиваю я одну Лунякину.

– Первая о сионистах, – с хрустом разгрызает ее каплей, и я едва не давлюсь своей. – Каких – таких сионистах?

– Да, это я так, к слову, – лениво ворочает челюстями Виктор. – Ничего политического. О евреях, тоскующих по исторической родине.

– Это точно?

– Точнее не бывает. Ромка все перевел. На всякий случай. (Генка, он же начальник РТС капитан 3 ранга Белов, дока в английском языке, о чем я знаю).

– А остальные?

– О любви, полетах на Марс и все такое.

– Значит так, – принимаю я решение. – Кассету я оставляю себе. Тоже на всякий случай.

– А что я Ромке скажу? – делает обиженное лицо ракетчик – Это не по товарищески.

– У Белова наверняка есть еще, а это ему взамен, – достаю из ящика стола свою. – На, держи, настоящая «Сони».

– Ну, если, Соня, тогда лады, – довольно вертит ее в руке Лунякин. – Кстати, у него точно есть, а эта будет мне, на память.

Спустя еще месяц мы возвращаемся в базу, сдаем корабль, и все убывают в отпуска, насладиться летом.

Мы с женой, на несколько дней останавливаемся в Москве у приятеля, а потом улетаем к себе в Донбасс, обрадовать родных и близких.

Когда с первыми закончено и подарки с застольями позади, я навещаю своих друзей детства.

Первая встреча проходит, как говорится в «теплой домашней обстановке» (что описано в рассказе «Яблони в цвету»), а вторую мы решаем провести на рыбалке.

Ранним июньским утром, отпросившись у жен, мы грузимся в Санькины «Жигули», Леха басит «форверст!», и те начинают рассекать пространство.

В багажнике снасти и надувная лодка, а в моей спортивной сумке, помимо съестного и горячительного, неразлучный «Спутник».

Я решаю сделать парням сюрприз, поскольку оба не только заядлые рыбаки, но и меломаны. У Лехи последней модели «Днепр» и к нему солидная фонотека, а Саня неизменный ее почитатель.

Озеро, к которому мы направляется, находится в лесном массиве за Северским Донцом и именуется Бобровым.

Бобров там давно нет, но карпы и лещи водятся, о чем мы знаем точно.

Спустя час, изрядно потрясшись по пыльной грунтовке, мы подъезжаем к заветному водоему, находим рядом небольшую поляну и выгружаемся.

Из-за леса поднимается солнце, над водой легкий туман, под ним желтеющие у берега кувшинки.

Саня с Лехой тут же начинают вооружать снасти и прикармливают место, а я устанавливаю над старым кострищем треногу с котелком и, прихватив туристский топорик, отправляюсь в лес за хворостом.

В нем легкий полумрак, душистая прохлада и где-то далеко дробь дятла.

– М-да, – хорошо побродить вот так на свободе, после замкнутого пространства.

Я с удовольствием вдыхаю запахи деревьев и цветущих трав, чувствую босыми ногами росу и смахиваю с лица нити паутины.

По пути встречается лесной ключ, обложенный замшелыми камнями, из которого весело журчит ручей, теряющийся в густом орешнике. В небольшой, с колеблющейся тиной чаше, на дне вспучивается песок и тут же опадает.

Отложив в сторону топорик, опускаюсь на колени и, упираясь руками в камни, пью ломящую зубы прозрачность. Да, это не та вода из опреснителей, что варили нам химики в Атлантике.

Потом, для полноты ощущений, окунаю в ключ голову, поднявшись, трясу ею, разбрызгивая жемчуга брызг, оглушительно кричу «ого-го-го!» и его, затихая, повторяет эхо.

Неподалеку от ключа, в густой тени деревьев, я набредаю на целую россыпь ландышей, присаживаюсь на корточки и, вдыхая чудный аромат, довольно цокаю языком. Будет что привезти и вручить женам.

Когда спустя час, с охапкой сухого валежника я возвращаюсь назад, Саня с Лехой, раздевшись до плавок, истуканами сидят на берегу с удилищами в руках, а в прибрежных камышах что-то чмокает и хлюпает.

– Ну как, клюет? – свалив валежник рядом с кострищем, подхожу я к ребятам.

– Т-с-с, – шипит Саня и тычет свободной рукой в сторону притопленого в воде садка, где ворочаются несколько золотистых карпов.

– Не хило, – бормочу, после чего наклоняюсь и с интересом их разглядываю.

В это время у сосущего погасшую беломорину Лехи клюет, вскочив, он подсекает, и через несколько секунд в садок опускается подлещик.

– Давай организовывай костер, – снова наживляет он крючок, вслед за чем следует заброс, и метрах в двадцати тихо булькает.

Еще через час клев прекращается, и Саня готовит уху по своему фирменному рецепту.

Для начала вместе с картофелем, парой луковиц и щепоткой перца, в котле варится мелкая неошкуренная рыбешка (ее мы надергали с десяток), затем она извлекается, и в емкость опускаются куски разделанного карпа.

А когда они развариваются, и поверхность варева начинает отсвечивать янтарем, туда заливается стакан водки. Он напрочь отшибает запах тины, уха приобретает дивный вкус и запах.

После завершения действа мы располагаемся на расстеленном на траве брезенте, где на газете розовеет напластанное крупными ломтями домашнее с прорезью сало, помидоры с огурцами и душистая коврига хлеба, Саня разливает по алюминиевым мискам упомрочительно пахнущую уху, а Леха сдирает зубами алюминиевый колпачок с охлажденной в озерной воде запотевшей бутылки «Пшеничной».

Отлучившись на миг к машине, я возвращаюсь со «Спутником» в руке, и парни довольно гогочут, – о, и играло есть! Здорово!

– Ну, как будем пить? – взбалтывает в руке бутылку Леха и хитро косится на меня. – По – шахтерски?

По – шахтерски – это по ободок и я отрицательно верчу головой. – Не, по – флотски, наполовину.

– Слабаки там у вас, – хмыкает, вручая мне ломоть хлеба с салом Саня, после чего Леха набулькивает в стаканы.

– Так ты того, музычку вруби, – тыкает своим в кассетник Саня. – Под нее и выпьем.

Я давлю вперед рычаг, слышится щелчок, а вслед за ним нарастающий шум моря. Потом крики чаек, тоскующий звук голосов и волнующий душу ритм.

Он торжествует над гладью вод и уносится в бездонную синеву неба, где черной точкой застыл жаворонок.

– Т-вою мать, – восхищенно тянет Леха, а Саня похоже, впадает в нирвану.

Когда последние аккорды затихают, я выполняю «стоп» и наслаждаюсь произведенным впечатлением.

– Это што? – обалдело переглядываются приятели. – Мы такого не слышали…

– Немецкая группа «Бони-М», – беззвучно хохочу я. – А песня зовется «Реки Вавилона. Ну, вздрогнем! – и тычу вперед руку.

В него не сразу брякают еще два, и мы выпиваем.

– Давай дальше, – выдохнув, гудит Леха, а Саня аж подсигивает, – давай, такая музыка!

– А уха? – киваю я на котел, закусывая хлебом с салом.

– Потом, – следует ответ, и я выполняю команду.

Глаза у парней блестят, а на «Багама-мама» они вскакивают

– Даешь маму! – подстраиваясь под ритм, сгибает руки в локтях и покачивает мускулистым торсом Леха, а Саня сжимает здоровенные кулаки, и приплясывает, словно боксер на ринге.

– М-да, – сблатовать[62] бы их на флот, – мелькает мысль. – Крепкие ребята.

Затем, выпив по второй, мы хлебаем наваристую уху, хвалим Саню и продолжаем слушать.

– Одолжишь переписать? – когда первая сторона заканчивается, облизывает деревянную ложку Леха.

Не, – отрицательно верчу я головой и, открыв крышку, переворачиваю кассету.

– Чего так? – обижено тянет Саня.

– Я вам ее дарю, – обвожу глазами друзей. – На память.

Вслед за этим следуют восторженные вопли и дружеское похлопывание по плечам, – мол, помнишь старых друзей и не зазнался, а далее парни интересуются, откуда у меня такая запись.

– Из южных морей, – отвечаю я и рассказываю.

– Да, не хилая у тебя служба, – юга, музыка и все такое, – удивляются они. – Как в сказке.

Потом из-за камышей появляется лодка, с двумя загорелыми мужиками и импозантной блондинкой в откровенном купальнике.

– Эй, хлопцы, дайте переписать! – орут с нее. – Ставим литр водки!

– Два! – оборачиваясь назад Леха. – И девку в придачу!

После этого возникает бурный торг (к консенсусу стороны не приходят), и плавсредство с недовольно брюзжащей троицей удаляется.

– А знаешь, Леш, у меня возникла мысль, – провожая их взглядом, грызет травинку Саня. – Запишем сами сотню кассет и толкнем их барыгам на Ирминском рынке. Такой концерт с руками оторвут, уверен.

– Ну, голова, – растягивает в улыбке губы Леха – Ты как Валер, не против?

– Дело ваше, – смеюсь я. – Айда купаться.

Наплававшись вдоволь в прохладной воде (на дне озера бьют ключи), мы загораем и слушаем пленку повторно. Теперь без эмоций.

А на следующее утро возвращаемся домой, получив изрядный заряд бодрости.

Спустя год, весной, мы встречаемся у Сани более расширенным составом, и во время застолья, на котором гремит музыка, я интересуюсь, почему не слышно подарка.

– А его у нас нету, – хмурится Леха. – Изъяли.

Реализовывая высказанную Саней идею, парни на рынке попали в облаву БХСС, со всеми вытекающими последствиями.

Кстати, со своим первым концертом в СССР, «Бони-М прилетела спустя полгода после той рыбалки.