Полулежа на рундуке в баталерке[26] и лениво перебирая струны гитары, я с интересом наблюдаю за Саней Ханниковым.

Сидя на банке и зажав между ног фанерный клин «торпеды», тот, сопя и пуча глаза, натягивает на нее смоченную в мыльном растворе, штанину клешей.

– Та идет с трудом и Саня злится.

– Может хватит? – беру я лежащий рядом бычок и делаю пару затяжек.

– Не, – мотает смоляным чубом Саня. – Надо еще чуть-чуть.

То, что он делает, самое обычное дело и практикуется на флоте издавна. Первейший атрибут всякого уважающего себя моряка – максимально широкие клеша. Именно по ним можно определить, кто перед тобой: зеленый «карась» из учебки, матрос-первогодок, или настоящий мореман, у которого, как у нас говорят, «вся корма в ракушках».

Саня и «отпаривающий» на гладильном столе у иллюминатора свои, уже готовые к употреблению клеша, Жора Юркин, относятся к категории последних и готовятся в скором времени на гражданку.

– Во, теперь в самый раз, – удовлетворенно изрекает Ханников, натянув штанину до полуметровой отметки и принимается за вторую.

Вверху гремит запор, металлически лязгает дверь и по трапу скатывается Витька Допиро.

Усевшись со мной рядом, он с минуту наблюдает, как Саня водружает клеша для на горячую батарею отопления, а потом сообщает, что нас ждет плавбазовский интендант.

– Че, прям щас? – оборачивается от гладильного стола Жора.

– Ну да, – говорит Витька. – Почапали, он как раз свободен.

Дело в том, что в бездонных трюмах плавбазы, на которой мы сейчас живем, помимо всего прочего хранится обмундирование второго срока. И в том числе старого образца клеша и бушлаты с латунными пуговицами. Теперь такие редкость и пользуются особым спросом.

Ну а интендант – Витькин земляк, и не прочь презентовать нам по паре, в обмен на полкило «шила»[27].

Жора достает спрятанную за трубой вентиляции плоскую мельхиоровую флягу, сует ее под подол робы, и мы поднимаемся наверх.

Интенданта находим на баке, где он выдает дежурной смене коков, извлеченные из провизионки продукты.

– Нам бы свинины, Петрович, – басит здоровенный кок, взирая на лежащие на мешковине замороженные говяжьи туши. – Офицеры просят.

– Кончилась, – бормочет интендант и что-то чиркает в блокноте. Потом он дает здоровенного леща юркому матросу, который пытается умыкнуть из ящика банку со сгущенкой и машет рукой, – идите.

Смена взваливает туши с ящиками на плечи и, кряхтя, направляется в сторону камбуза.

– Ну что, принесли? – оборачивается к нам мичман.

– А то, – хлопает по животу Жора, и там звонко булькает.

– Пошли, – кивает головой интендант и направляется к одному из расположенных неподалеку люков.

Мичману далеко за сорок, он отбарабанил на флоте полжизни и не любит ничего нового. В прошлом подводник, Петрович признает только дизельные лодки, и скептически относится к атомным. Не так давно для мичманов введены новые погоны – черные, с белыми кантами и звездочками, но из принципа интендант носит старые, с продольными золотыми шевронами.

– На, – останавливается интендант у массивной крышки и протягивает Витьке ключ. – Значится интересуетесь старой формой? – благожелательно спрашивает Петрович, пока Витька возится с замком.

– Ну да, интересно.

– Это правильно, – кивает он седой головой. Тогда флот экипировали на славу. Форменки и клеша – не чета вашим, бескозырки шерстяные, канадки на лодках выдавали всей команде. Да и моряк был не тот. Ссыт и булыжники вылетают, а теперь писает и снег не тает.

Последняя фраза нам нравится, и мы смеемся.

– И нечего ржать, – обижается Петрович. – Вот ты, например, – тычет в меня пальцем. – Сколько раз «двойник»[28] жиманешь?

– Да под настроение, раз десять, – пожимаю я плечами.

– Ну вот, – пренебрежительно хмыкает мичман. А я в твои годы – двадцать, и это было обычным делом. После этого интендант ловко шагает в открытый Витькой люк, и мы делаем то же самое.

Спустившись по вертикальному скоб – трапу глубоко вниз, мы оказываемся в тускло освещенном, длинном коридоре, и идем за мичманом по гулкому металлу нижней палубы.

Потом он останавливается у одной из железных дверей, гремит ключами и тянет ее на себя.

– Входите, – и щелкает рубильник.

Перед нами мрачное глухое помещение, по обе стороны которого тянутся массивные деревянные стеллажи, с многочисленными, лежащими на них тюками, плотно набитыми мешками и коробками. Пахнет залежалым сукном, кожей и суриком.

Махнув нам рукой, интендант идет вдоль стеллажей и останавливается перед одним.

– Кажись тут, – хлопает по брезентовому мешку – Снимайте.

Мы спускаем мешок на палубу, Петрович распускает на нем шнуровку и извлекает оттуда несколько бушлатов второго срока.

– Ух ты-ы, ништяк, – распяливает перед собой один Жора. На черном рукаве красуется вышитый шелком, старого образца, «штат»[29], а на бортах тускло отсвечивают якорями латунные пуговицы. Такими же оказываются и остальные.

– Режем? – обращается к интенданту Саня.

– Чего уж там, валяйте, – кивает тот. Все одно пойдут на ветошь.

Срезав финкой «штаты» и пуговицы, мы прячем их в карманы, потом запихиваем бушлаты в мешок, шнуруем его и возвращаем на место.

– Так, а теперь вот этот, – снова показывает на стеллаж Петрович.

Во втором мешке оказываются хорошего сукна матросские брюки, но они вызывают у нас изумление.

– Ни хера себе, – озадачено тянет Ханников. – Это че за панталоны?

Вместо ожидаемых клешей, перед нами непомерно узкие, непонятного фасона штаны.

– Ну-ка, ну-ка, – озадачено бормочет мичман и берет одни. Потом хлопает себя по лбу и начинает смеяться.

Мы пялимся на интенданта и ничего не понимает.

– Это ж «дудочки»! – трясет он штанами. – Совсем забыл, старый дурак, – и вытирает слезы.

– В начале шестидесятых, когда вы еще пешком под стол ходили, на флот с гражданки нагнали много стиляг. Были, понимаешь, такие барбосы. На голове кокон, а ниже цветная распашонка и эти самые дудочки. А еще цветные носки и остроносые туфли. Братве понравилось, и все стали перешивать клеша. Начальство взбеленилось – мол тлетворное влияние Запада. Но моряки народ упрямый, носили лет пять. А потом бросили, мода прошла, и все попало на склады. Вот такие, значит дела, – говорит мичман.

– М-да, – скептически перебирает штаны Жора. – А других у вас нету?

– Получается, остались только эти, – отвечает Петрович. – Ну, так что, выдать по паре? И лукаво улыбается.

Мы коротко совещаемся, и решает взять одни – показать ребятам.

– Ну-ну, покажите, – соглашается интендант. После этого мы забираем пару брюк, отдаем Петровичу флягу, и все вместе поднимаемся наверх.

Через полчаса, облаченный в «дудочки» Витька, под веселый гогот дефилирует по кубрику, а потом мы рассказываем парням все, что услышали от интенданта.

– Это ж надо, – удивляются те. – Вот тебе и стиляги!