Июнь. В Северодвинске небывало теплое лето, цветет сирень, а мы снова уходим в море. Предстоит очередной этап испытаний – глубоководное погружение. Оно обязательно для каждой новой лодки. А наша «букашка» самая новая и ход ее испытаний курируется высшими чинами из Москвы. На борту уже побывали будущие маршалы Устинов с Куликовым, а также главком ВМФ с целой свитой адмиралов. Это здорово подняло боевой дух команды, и мы готовы «нырнуть» хоть в преисподнюю.

В заданный полигон приходим ночью, тихой и светлой как день, в сопровождении маячащего на горизонте эсминца. Через некоторое время швартовную команду выгоняют наверх, и мы готовим надстройку к погружению. Проверяем на отрыв спасательные буи, опускаем и заваливаем в надстройку кнехты и «утки», задраиваем и стопорим люки вьюшек.

Затем, по приказу с мостика, покидаем надстройку, спускаемся вниз и разбегаемся по боевым постам.

Вслед за этим на корабле объявляется тревога и следует команда: «По местам стоять, к погружению!». В трубопроводах шипит гидравлика, чмокают клапаны аварийных захлопок, и в балластные цистерны с ревом врывается вода. Крейсер вздрагивает, на секунду замирает, и палуба уходит из-под ног.

– Глубина двести метров, осмотреться в отсеках! – раздается через несколько минут из «каштана», и мы обследуем свой торпедный.

Нас в нем четверо: командир боевой части капитан-лейтенант Сергей Ильич Мыльников, старшина команды Олег Ксенженко и два старших спеца – Саша Порубов и я.

– Первый осмотрен, замечаний нет. Глубина двести метров! – получив от нас доклады, наклоняется к «каштану» Мыльников.

– Есть первый! – мигает лампочка и гаснет.

Затем крейсер погружается еще на двести метров, в отсеке становится значительно прохладней и стрелка глубиномера замирает на отметке 400. Это наша рабочая глубина, на которой мы бывали не раз.

Достичь же следует предельной, а именно, шестисот метров. На такую глубину рассчитан прочный корпус нашего ракетоносца. Теоретически. И нам следует это проверить на практике.

Наконец из центрального поступает долгожданная команда, стрелка на глубиномере вновь оживает и медленно ползет вправо. Мы замираем и выжидательно на нее пялимся. В отсеке становится еще холодней, на подволоке, нижней крышке входного люка и переборке возникают капли конденсата, и слышится едва уловимое потрескивание корпуса.

Ощущение не из приятных. Мы тихо перемещаемся по отсеку, чутко прислушиваясь к забортным шумам и внимательно осматривая торпедные аппараты, входной и торпедопогрузочный люки, а также забортную арматуру. Пока вроде все в порядке.

Внезапно мертвую тишину нарушают непонятные шорохи у кормовой переборки. Там стоит герметично запаянная банка с сухарями, и звуки доносятся из нее. Ксенженко берет банку и, поднеся к уху, прислушивается.

– Прыгают, – округлив глаза, бормочет он. Мы тоже удивленно взираем на банку, не понимая природы столь необычного явления.

– Наверное, от вакуума, – поразмыслив, констатирует Сергей Ильич. Потом он приказывает нам с Порубовым обследовать среднюю палубу, и мы спускаемся вниз. Пока мичман осматривает выгородку компрессора, я отдраиваю дверь командирского гальюна и проверяю запорную арматуру. Однако выйти назад не получается – полуоткрытую дверь клинит, и вылезти обратно не удается.

– Саня! – зову я мичмана, пытаясь протиснуться наружу. Помоги.

Но не тут-то было. Массивную дверь намертво притерло к комингсу и сколько мы не корячимся, она ни на миллиметр не подается.

– Ладно, сиди пока тут, – утирает со лба пот Порубов, – я скажу нашим.

Делать нечего, я усаживаюсь на мельхиоровый стульчак и жду.

А корабль, между тем, погружается до нужной отметки, о чем я слышу из «каштана» средней палубы и напряженно замираю. Потом, около часа, он идет на этой глубине, и я изрядно мерзну в тесном помещении.

Наконец мы подвсплываем, давление на корпус уменьшается, и общими усилиями меня извлекают наружу.

– Ну, вот и порядок, – бормочет Ксенженко, с усилием задраивая дверь. Здорово, однако, ее обжало.

Потом следует команда «По местам стоять к всплытию!», в балластные цистерны с ревом врывается воздух и, пронзая толщу воды, крейсер устремляется к поверхности.

Чуть позже мы стоим в полумраке мокрой рубки у выдвижных, дымим сигаретами и молчим. Снизу видны сапоги стоящих на мостике рулевого с помощником и клочок голубого неба. Хорошо…