Призрачный фосфорицирующий свет, могильный холод и метроном капель по металлу.

– Где я?…

Сознание медленно возвращается в звенящую голову. Приподнимаюсь с пайол, шатаясь, встаю на ноги и бессмысленно озираюсь. Что-то холодное попадает в глаза, и я провожу по ним ладонью. Она становится мокрой.

С трудом поднимаю голову.

Из – под кремальеры отсечного люка срываются частые капли и падают на меня. Рефлекторно поднимаю руки и со стоном подтягиваю запорный клинкет. Капель прекращается.

И как вспышка в мозгу – на лодке АВАРИЯ!!!

Бросаюсь к тумблеру «Каштана» и перевожу его на связь с центральным постом. Приема нет. Спотыкаясь о сорванные с креплений подволока легководолазные аппараты, бегу к кормовой переборке. Там отсечный телефон. Снимаю массивную трубку и вновь пытаюсь связаться с центральным, а затем поочередно с 5 и 10 отсеками – тишина…

– Что за черт?! – проносится в воспаленном мозгу.

Мчусь к отсечному глубиномеру. Фосфорицирующая стрелка застыла на ограничителе предельной глубины. Она у нас 600 метров.

– А сколько же за бортом?!!

Ноги становятся ватными, и я сажусь на палубу. От ужаса и безысходности тело покрывается липким потом, и меня прошибает дрожь.

– Нет, этого не может быть! Только не со мной, не с нами!!!

Затем в голове мелькает мысль – может, кто есть на нижней палубе?

Оскальзываясь на ступенях трапа, рушусь вниз. Здесь тот же аварийный свет и призрачное мерцание приборов.

В компрессорной, акустической выгородке и гальюне пусто. И тут я вспоминаю, что за несколько минут до того страшного, что случилось, вахтенный трюмный Витька Иконников крикнул снизу, что его вызывают в центральный.

Я подхожу к переборочному люку и пытаюсь его отдраить. Запорный клинкет проворачивается необычно туго и вместо знакомого свиста перепада давления, по периметру люка возникают протечки воды. Мгновенно возвращаю клинкет в исходное, и пробую ее на вкус – соленая. Тело вновь покрывается потом.

Из оцепенения меня выводит знакомый метроном. Из системы межотсечной вентиляции на подволоке, частыми каплями срывается вода. Бросаюсь к манипулятору и перекрываю ее.

Тишина. Только в висках бешено пульсирует кровь и бьется мысль – отсек затоплен. А он жилой. С отдыхающими в каютах подвахтенными офицерами.

Я представляю, что там может быть, и на голове шевелятся волосы. Дрожащей рукой достаю из ящика с ЗИПом «мартышку» и, пользуясь, привинченной к люку табличкой аварийных сигналов, стучу по нему. Затем прислушиваюсь и стучу снова. Тишина…

Пячусь назад от люка, оступаюсь и падаю. И только теперь замечаю на палубе воду. Если она попадет вниз, в яму с аккумуляторными батареями, может рвануть водород. Лязгая зубами и подвывая, герметизирую яму. Слава Богу, автоматика не подводит.

Затем вынимаю из переборочной защелки аварийный фонарь, включаю и еще раз осматриваю отсек, ища повреждения. Видимых нет. Давление в системе воздуха высокого давления и гидравлики, в норме. Кислорода, правда, намного меньше нормы. Но для того, что мне необходимо сделать, должно хватить.

А сделать можно единственное – аварийно продуть лодку и попытаться всплыть.

Как всякий подводник, я этому обучен. И это прописано в моей книжке «Боевой номер» на случай аварии.

Я еще раз пытаюсь связаться с центральным и другими отсеками корабля. Безуспешно. Затем подхожу к отсечной станции ВВД, тускло отсвечивающей хромированными манипуляторами и вентилями, срываю пломбу с главного.

Давление воздуха высокого давления в системе нашего ракетоносца 600 атмосфер. Больше не бывает. И его взрывной силы должно хватить на подъем лодки на поверхность.

Если, только, она излишне не затоплена водой, что мало вероятно. Водоизмещение у нас крейсерское – 12 тысяч тонн. И четыре отсека живучести: мой – первый, третий, пятый и десятый. Не могло же их все затопить. Вот только почему нет связи? Как все системы жизнеобеспечения корабля, она дублирующая. И не работает…

Отогнав эти мысли, я несколько раз судорожно вдыхаю в себя воздух и совершаю необходимые манипуляции с вентилями станции. Затем неумело крещусь, и дергаю рукоять манипулятора.

В отсеке ужасающий рев, тряска и пары взвешенного конденсата. Под ногами мелко вибрирует палуба. Глазами впиваюсь в стрелку глубиномера.

– Ну давай! Давай!! – ору я, не слыша своего голоса, и едва не сворачивая рукоятку.

Лодку ощутимо качнуло, стрелка глубиномера чуть вздрогнула и… замерла.

А еще через минуту рев и тряска прекратились – система себя исчерпала.

Я обессилено сел на палубу и привалился спиной к станции.

– Все, кранты, – проносится в мозгу.

Затем я поднимаюсь на верхнюю палубу, стаскиваю с зарядного отделения торпеды стеганый чехол, валюсь на него и проваливаюсь в небытие.

Просыпаюсь от могильного холода. Все тело затекло и онемело. Сколько ж я спал?

Отсечные часы на переборке показывают 6.30 А авария случилась в самом конце моей вахты, около полуночи. Значит, на поверхности новый день.

Я с трудом встаю и вновь осматриваю верхнюю и нижнюю палубы отсека. Заодно убираю с проходов сорванное при аварии имущество. Подходит время вентиляции торпед и аккумуляторной ямы, но сделать этого я не могу. Система энергоснабжения не работает. Понизилось и давление гидравлики. Значит на корабле серьезные разрушения. Внезапно начинает стучать в висках и першить в горле. Это признаки кислородного голодания.

Я спускаюсь вниз, вытаскиваю из акустической ямы РДУ и несколько кассет с регенерацией. Волоком тащу их по проходу и поднимаю на торпедную палубу. Отщелкиваю крышки установки, вскрываю кассету и вставляю регенеративные пластины в пазы. Еще бы сверху подвесить мокрую простыню для ускорения реакции, но силы на исходе.

Я сижу и судорожно зеваю, как выброшенная на сушу рыба. Через минуту дышать становится легче и наступает легкое опьянение – это от интенсивного выделения кислорода. Пока живу. Одна зарядка рассчитана на сутки.

Присев на корточки у РДУ, и вдыхая живительную смесь, мучительно соображаю, что еще обязан сделать по аварийному расписанию.

– Вспомнил! Отдать носовой аварийный буй. Всплывая на поверхность на прочном тросе, он включает проблесковый фонарь и излучает радиосигнал SOS. А лодка уже несколько дней как в Баренцевом море, и в полночь не вышла на очередной сеанс связи. Нас уже должны искать.

Глубиномер зашкалило на шестистах. Длина же троса буя, с поправкой на снос, 1000 метров. Должно хватить.

Я спускаюсь вниз, включаю фонарь и пробираюсь к маховику отдачи буя. Вот он, на подволоке у шпиля, окрашен в красный цвет. Срываю пломбу и вращаю его до упора – механический указатель отдачи буя не реагирует.

– В чем дело?!

И тут меня осеняет. Буй не всплывет. Он намертво приварен к комингсу перед выходом в автономку. И я лично в этом участвовал.

Во время сильных штормов, аварийные буи на лодках нередко срывает и уносит в море. И вот какой-то идиот в Морском штабе придумал взыскивать их стоимость с командиров. А она не малая. Вот те и стали «по тихому», приваривать буи перед автономками к корпусу. А в вахтенных журналах после погружения делать липовую запись: «аварийный буй проверен на отрыв силами швартовной команды».

Матерясь и вздрагивая от холода, я вновь карабкаюсь на верхнюю палубу и решаю переодеться. На мне только легкая репсовая роба с клеймом «РБ», а температура в отсеке уже сравнялось с забортной.

Встав на разножку, отстегиваю с подволока один из ранцев легководолазного снаряжения со своим боевым номером, и швыряю на палубу. Расстегиваю его, и, отложив в сторону оранжевый гидрокостюм, извлекаю водолазное белье. Шерстяные свитер, гамаши и носки. Натягиваю все поверх робы. Заодно сбрасываю и кожаные тапочки, натянув вместо них швартовные сапоги. Сразу стало теплее и захотелось пить.

Снова лезу на разножку и тянусь к блестящим нержавейкой контейнерам с аварийным запасом пищи и воды. Вскрываю один, и извлекаю несколько банок воды, консервов и упаковку галет. Там еще сгущенка и шоколад, но пока хватит и этого. Есть совсем не хочется.

Вскрыв жестянку, пью отдающую металлом воду, и через силу жую галету.

Взгляд останавливается на лежащем у ног дыхательном аппарате ИДА-59.

В нем, по теории, можно спасаться из затонувшей подводной лодки. «Идашки» приняты на вооружение флота в пятьдесят девятом году и пригодны для всплытия с глубин до ста метров. Короче, безнадежно устарели. Особенно для атомоходов, которые несут боевую службу в океане, где глубины исчисляются километрами.

В учебном отряде у нас была неплохая легководолазная подготовка. В том числе практическая, с выходом из имитатора затонувшей лодки по буйрепу с пятидесяти метров. Техникой включения в аппарат, выхода из лодки и всплытия, я владею достаточно, поскольку проходил переподготовку на базе, как внештатный водолаз.

И поэтому мне не по себе. Я отлично понимаю, что при забортном давлении в 60 атмосфер, меня раздавит еще в тубусе выходного люка. А если каким-то чудом успею отдраить его верхнюю крышку, зацепить конец толкаемой перед собой вьюшки за рым комингса и выпустить ее из рук, намотанного на вьюшку троса с мусингами хватит только на сто метров.

И даже если я пройду это расстояние со всеми обязательными выдержками, впереди ждут еще 500 метров свободного всплытия. А это баротравма легких, разрыв сосудов и мучительная смерть.

И будет качаться на волнах оранжевая кукла с безобразно раздутым под маской лицом и вылезшими из орбит глазами. Короче, спасение в аппарате, это из области фантастики.

У американцев уже давно есть специальные всплывающие камеры, а мы все по старинке, на «авось». Вот и подыхай теперь.

– Курвы!! – ору я в адрес флотского начальства, и бешено пинаю «идашку».

А затем успокаиваюсь и вспоминаю, что всплывающее устройство есть и на нашем корабле. Одно из самых новых. В десятом отсеке. Это герметичная камера на двоих, отдающаяся лебедкой с глубины до тысячи метров. Год назад мы ее испытывали в Белом море. Причем неудачно. Всплывшие в камере на поверхность муляжи, облаченные в легководолазное снаряжение, измочалило вдрызг. Тем не менее, без доработки и повторных испытаний с людьми, ее приняли на вооружение. Кто-то, в КБ и штабах, получил ордена, а мы «гроб с музыкой».

Все так безнадежно, что впору завыть. К тому же в отсеке еще больше понизилась температура – дает о себе знать холод арктических глубин. Подсвечивая фонарем, пробираюсь к торпедным аппаратам, где у стрельбового пульта находится командирский сейф. В нем, помимо отсечной документации, должен быть ректифицированный спирт – предназначенный для регламентных работ с оружием. Мучительно долго вспоминаю шифр кодового замка и набираю нужную комбинацию.

В нижней ячейке сейфа плоская металлическая канистра, офицерская пилотка и морская портупея с кобурой. Для начала проверяю емкость – она заполнена на треть. Отвинчиваю колпачок и делаю пару глотков. Спирт сразу же ударяет в голову и становится заметно теплее. Затем достаю портупею и вытаскиваю из кобуры «Макаров». Отжимаю планку на рукоятке – в обойме масляно отсвечивают восемь патронов. Загоняю ее обратно, и ложу оружие на место.

Прихватив с собой канистру, иду к «Каштану» и усаживаюсь на чехол. Делаю еще несколько глотков, вскрываю банку консервов и жадно ем. Затем проваливаюсь в сон.

Пошли третьи сутки после аварии. Снова пытался связаться с другими отсеками. Молчат. Или меня не слышат, или… Об этом стараюсь не думать и лихорадочно соображаю, что еще можно предпринять, чтобы обозначить место затопления лодки. Тогда нас рано или поздно найдут. А времени остается мало. Регенерация на исходе. Осталась всего пару кассет.

И внезапно меня осеняет. Торпеда!!! Нужно выгрузить из аппарата торпеду и выстрелить чем-то, что всплывет на поверхность, и укажет место аварии. А такое в отсеке есть. Это водолазная буй-вьюшка, спасательные жилеты и пробковые матрацы. Все они имеют длительный запас плавучести. К тому же вьюшка ярко-красная, а оранжевые жилеты имеют боевые номера, хорошо понятные каждому моряку.

Через несколько минут все это у торпедных аппаратов: вьюшка, пять жилетов и три матраца. Теперь дело за главным – извлечением из аппарата торпеды. Выбираю нижний – так быстрее и проще.

Торпеда в нем с ядерной боеголовкой и снятыми с предохранения инерционными ударниками. А, значит, действовать следует осторожно. Дело осложняется тем, что я один. Но это ничего, выдюжу, все-таки специалист 1 класса.

В течение часа, подсвечивая себе фонарем, под вой гидромоторов выполняю с пульта автоматики ряд манипуляций, в результате которых освобождаю от запасной торпеды крайний нижний стеллаж. Теперь на него можно выгрузить ту, что в аппарате. Она уже отключена от внешних приборов и стопоров.

Снимаю мастичную гербовую печать с крышки аппарата, нажимаю флажок манипулятора, и она плавно открывается. Затем подгоняю к хвостовому оперению торпеды автоматический зацеп направляющей балки, который выкатывает ее на стеллаж. Все. Самое трудное позади. Провожу ладонью по серебристому зарядному отделению с ураном:

– Эх, ты. Убить можешь тысячи, а вот спасти ни одного.

Затем несколько минут отдыхаю и загружаю в малиновый зев аппарата поочередно вьюшку, жилеты и матрацы. Потом возвращаюсь к пульту, закрываю крышку и готовлю аппарат к выстрелу. Когда стрелка манометра боевого баллона замирает на четырехстах атмосферах, вынимаю чеку из стрельбовой рукоятки и плавно тяну ее на себя.

Знакомый гул в аппарате, скачок давления в отсеке – мой «SOS» унесся в неизвестность.

Интересно, что сейчас на поверхности. Шторм или зыбь? Ночь или день? По моим подсчетам день.

Вероятность обнаружения моего послания достаточно велика. Через этот район наши ракетоносцы возвращаются из походов в Атлантику. И здесь же их караулят норвежские «Орионы» с «Мариатой». И командованию флота известны координаты нашего последнего выхода в эфир.

Кроме того, взрыв на субмарине, а теперь я не сомневаюсь, что это был именно взрыв, непременно засекла НАТОвская противолодочная система «Сосус», установленная в этих местах. Вот только что это было – подрыв на блуждающей мине, которые здесь встречаются с прошлой войны, столкновение со следившим за нами американским атомоходом, или авария в ракетном отсеке, я не знаю.

…В отсеке осязаемая на ощупь темнота. Аварийного освещения больше нет – сели аккумуляторы. Нет регенерации и пусты баллоны «идашек». Экономя силы, я почти все время лежу в полузабытьи, укутавшись в чехлы из-под торпед, и вспоминаю родных и близких. А еще солнце и ковыльную степь. Порой чудятся какие-то звуки за бортом. Приподнимаю голову и прислушиваюсь. Нет, показалось.

У меня кровоточат десны и отекли ноги. Так иногда бывает в конце автономки. А эта перевалила уже за 90 суток. Надо же, прошли в Атлантике тысячи миль, а дома, в Баренцевом утонули. И не выйти. Обидно.

По щекам катятся слезы, и я их не утираю. Дышать становится все тяжелее, в висках толчками пульсирует кровь.

Ждать, пока начнутся муки удушья я не желаю, и, пошатываясь, на ощупь бреду к отсечному сейфу. Там спасение…

PS. Рассказ посвящен военным морякам, погибшим в отсеках затонувших подводных лодок.