– Итак, надеюсь, всем все ясно? – мягко ступая кожаными тапочками по надраенным до блеска пайолам, в последний раз дефилирует перед нами командир БЧ-3 капитан-лейтенант Мыльников, затем плюхается в привинченное к палубе кресло вахтенного и ловко бросает в рот очередной леденец.

– Точно так, ясно, – набычившись басит с высоты своего роста, стоящий на правом фланге старшина команды Олег Ксенженко, а мы с Саней Порубовым и трюмный Леха Губанов, молча киваем черными пилотками.

– Ну, тогда все, разойтись по боевым постам и продолжить проворот оружия.

Мы с Саней тут же ныряем под тянущиеся вдоль бортов направляющие балки стеллажей и начинаем возиться со своими торпедными аппаратами, Олег устраивается в вертящемся кресле стрельбового пульта, экран которого расцвечивается призрачным светом мнемосхем, а Леха, звякая трапом, лезет вниз, к своему компрессору и помпам.

Минут двадцать в отсеке слышны только щелканье приборов установки глубины, режима хода и маневрирования торпед, тихий писк электроники, да монотонный гул корабельной вентиляции, изредка нарушаемый командами «бычка», потом следуют доклады о завершении операций и Сергей Ильич удовлетворенно смотрит на свои «Командирские».

– Товарищ капитан-лейтенант, – вырубив электропитание пульта, разворачивается в кресле старшина команды. – А нельзя ли поподробнее, что это за звукоподводная связь? Я, например, о такой никогда не слышал.

– И мы с Королевым тоже, выбираясь со своего борта и вытирая руки ветошью, – поддерживает Олега Саня Порубов.

– И не мудрено, – забросив ногу на ногу, многозначительно вещает Сергей Ильич.

– Сие можно сказать, тайна за семью печатями, и о ней мало кто знает. Мы, кстати, после выхода тоже должны забыть, о том, что имели к этому хоть какое отношение.

– Само собой, – пожимает широченными плечами Олег, а мы с Саней делаем решительные лица.

К режиму секретности мы приучены давно.

Секретными были спецдисциплины в учебных отрядах и атомном центре, где мы изучали новую технику, засекречен тот корабль который мы сейчас испытываем, жесткий режим секретности на заводе, откуда он выходит в море. К этому мы привыкли и воспринимаем все как должное.

– Итак, небольшой ракурс в историю, – поудобнее устроившись в кресле, солидно изрекает «бычок».

– Что такое связь, вам объяснять не надо.

Все предшествующие войны и особенно на море, с очевидностью показали, что надежная и бесперебойная связь, залог успеха в любом сражении. Особенно это характерно для подводного флота, на котором мы имеем честь служить.

В начале Второй мировой войны, благодаря более совершенным средствам связи, немецкие кригсмарине успешно оперировали практически на всех стратегически важных морских коммуникациях, и фактически блокировали деятельность американцев и англичан в Атлантике.

Тактика известных вам «волчьих стай», стала возможной в результате блестяще отлаженной и зашифрованной связи немецких субмарин между собой и с берегом.

Однако в мае 1941 года, англичанам удалось захватить германскую подлодку U-110, а также имевшийся на ней шифратор «Эмигма», использовавшийся при сеансах связи.

Причем все это осталось втайне, немцы считали что лодка погибла.

В итоге, заполучив секретные коды и шифры, союзники получили возможность дешифровки переговоров немецких субмарин на боевых позициях и с этого момента кригсмарине стали нести значительные потери, что в конечном итоге привело к их поражению в подводной войне в Атлантике.

– А жаль, – хмуро басит внимательно слушающий Олег. – Не люблю англичан и америкосов.

– И я тоже, – с хрустом разгрызает извлеченную из кармана сушку Саня. – На атомных лодках у них по три экипажа, получают курвы раз в десять больше нас и в море ведут себя по хамски.

– Совершенно центрально, – качает лобастой головой Сергей Ильич и продолжает дальше.

– После окончания Второй мировой войны и бурного развития атомного подводного флота, лучшие технические умы морских держав стали работать над вопросом разработки новых средств связи. И это понятно, поскольку и сейчас связь является наиболее уязвимым местом в боевой деятельности любой атомной субмарины.

– Это точно, – замечает со своего места Ксенженко. – Когда я служил на торпедной лодке в Западной Лице, на последней боевой службе, в Северной Атлантике, при всплытии на сеансы связи, нас дважды засекали НАТОвские «Орионы».

– Вот-вот, – многозначительно поднимает вверх палец капитан-лейтенант. – И это обычное дело. А что такое обнаружение вражеской подводной лодки на боевой позиции в военное время?

Немедленное ее уничтожение силами ПЛО – дружно отвечаем мы с Порубовым.

– Правильно мыслите, – соглашается «бычок». – И что из этого следует?

– Нужен предельно скрытый канал связи, – констатирует Олег.

– Именно! – подпрыгивает в кресле Сергей Ильич. – И таковой имеется, называется каналом «звукового скачка».

Впервые я услышал о нем в бытность курсантом «лейкома», на одной из лекций, что читал нам по основам гидроакустики маститый профессор из одного закрытого НИИ. Оказывается в Мировом океане, на различных глубинах существует что-то вроде подводного течения, опоясывающего весь Земной шар, в котором звук распространяется в десятки раз быстрее чем в воздухе.

– Это ж надо? – с интересом пучим мы глаза. Фантастика!

– Отнюдь, – невозмутимо отвечает «бычок». – Научно установленный и технически доказанный факт.

– И как же это установили? – вякает со своего борта Саня.

– Достаточно просто. В одной из обнаруженных точек или как говорят в научном мире «слое звукового скачка» взорвали контрольный заряд. И спустя считанные секунды, обогнув весь Земной шар, звук был зафиксирован специальной аппаратурой в этом же самом месте.

– Здорово, – ошарашенно бормочем мы, – Чего только нету в Океане.

– Ну да, – значительно говорит Сергей Ильич. – На сегодня, к сожалению, он изучен меньше Космоса.

– Так что же это получается? – морщит лоб Олег. – Выходит что подлодка, коммутируясь в этот самый звукопроводный слой и, находясь в любой точке, может безопасно выходить на связь?

– Ну-да кивает Сергей Ильич, – Дело, как говорят, за малым. Глубины залегания этого слоя везде разные и сначала их нужно вычислить. И над этим активно работают закрытые НИИ у нас и на Западе.

Далее в отсеке наступает тишина, мы перевариваем полученную информацию и проникаемся важностью предстоящего выхода в море.

Еще бы, на нашем подводном крейсере, возможно впервые в мире, будет испытана звукоподводная связь.

Этому, кстати, и был посвящен состоявшийся час назад в отсеке инструктаж.

Исходя из него, ночью на лодку должны прибыть специалисты из Ленинграда с секретной аппаратурой, которая будет размещена рядом с гидроакустической станцией на средней палубе первого отсека.

С момента принятия их на борт, допуску в отсек подлежит строго определенный круг лиц, в числе которых представители штаба соединения, командир, старпом и офицер особого отдела.

Затем планируется выход корабля в один из полигонов Белого моря, из глубин которого он будет выходить на связь с находящимися в другом районе дизельной подводной лодкой, эскадренным миноносцем и самолетом.

Примерно в 23 часа на корабле играется тревога, вслед за которой следует команда «швартовным командам подняться наверх».

Там, на ярко освещенном пирсе, уже стоит военный «УАЗ» с тентом, у которого о чем-то беседуют наш командир и двое мужчин в синих комбинезонах.

– Сергей Ильич! – слышится глуховатый басок. – Прикажи погрузить аппаратуру через люк первого!

– Есть! – бросает руку к пилотке «бычок» и делает нам знак, – вперед!

Носовая швартовная в полном составе гремит сапогами по трапу и шустро рысит к машине.

– Только поосторожнее ребята, – просит старший из мужчин, когда мы открываем задний борт и извлекаем из кузова несколько металлических блоков в чехлах и еще какие-то ящики и шкатулки.

– Ксенженко, и что б никаких лишних в отсеке, гнать всех в шею, – попыхивает сигаретой командир, и Олег молча кивает.

Спустя десять минут груз покоится на средней палубе первого отсека, куда сопя, спускаются и спецы, а мы снова выскакиваем наружу, и Олег задраивает тяжелый люк.

– Отдать носовой! – металлически лает с рубки мегафон и мы сбрасываем с лодочных кнехтов упругие стальные петли, затем то же происходит в корме, и, взметая по бортам высокие гейзеры воды, плавно отходит от пирса.

По борту проплывают заводские элленги и цеха, с синими вспышками сварки (на заводе работают и ночью), химеры портальных кранов и черные корпуса стоящих в ремонте лодок с включенными стояночными огнями.

Потом справа открывается полуостров Ягры, с мерцающими на фарватере створными огнями и наш «Буки» выходит из залива в открытое море.

– Турбины средний ход! – слышится с мостика команда. – Приготовить надстройку к погружению! – и мы разбегаемся по палубе…

– Глубина 200 метров, осмотреться в отсеках! – загорается на пульте рубиновый огонек, и Олег, читавший какой-то формуляр, встает из кресла и начинает проверку запорной арматуры.

Первый час ночи, я сдал ему вахту, но спать не хочется. Так часто бывает в первые сутки выхода в море, а потом все становится на свои места.

Кстати, за всю, достаточно насыщенную приключениями жизнь, мне приходилось спать в самых экзотических местах, включая монгольскую степь, сибирскую тайгу и глубокие донецкие шахты. И нигде сон не был столь глубок и сладостен, как в морских глубинах. Правда, он часто прерывался ревуном боевой тревоги, но тем не менее.

Может быть это от того, что от вечности тебя отделяют несколько сантиметров стального корпуса? Или что другое? Я не знаю.

Между тем, со средней палубы доносятся тихие голоса и звяк металла. Там, принятые на борт специалисты, устроившись на разножках, монтируют свою аппаратуру.

– Ну, чего они там? – интересуюсь я у старшины команды, когда после осмотра нижних помещений его голова появляется в люке.

– Да химичат что – то, – бормочет он и, выбравшись на палубу, неспешно направляется к «каштану».

– Первый осмотрен, замечаний нет, глубина 200 метров! – нажимает на пульте тумблер.

Есть первый! – весело мигает рубиновая лампочка, и мичман снова усаживается в кресло.

– Сходить посмотреть, что ли? – киваю я на люк, и он благодушно кивает головой – сходи.

Поддернув штаны, вразвалку направляюсь к кормовой переборке, под ногами звякает вертикальный трап, и я спускаюсь на среднюю палубу.

Как и торпедная, она до предела напичкана различными приборами, станциями, устройствами и механизмами.

Здесь и станция воздуха высокого давления, и мощный, упрятанный в выгородку компрессор, две, разные по принципу действия, станции пожаротушения, электроприводы шпиля и якоря, отсечные помпы и командирский гальюн, выгородка штурманского лага, и все это в хитросплетении кабелей и трубопроводов.

В носовой части, над гидроакустической ямой, с раскрепленными в ней спасательными плотами, на переборке уже висят два серебристых блока, и специалисты колдуют над третьим, стоящим между ними.

– Что, не спится? – на секунду отвлекается один, здоровенный дядя с блестящей лысиной, когда я подхожу ближе.

– Вроде того, можно немного посмотреть?

– Валяй, за смотрины денег не берем, – весело откликается второй, худощавый и с седой бородкой.

– Так значит интересуешься? – говорит через некоторое время здоровяк, ловко вставляя разноцветные штекера в разъемы блоков. – Весьма похвально, потому как этой штуке, – похлопывает он рукой по одному из блоков, – цены нет. Будет желание, приходи утром, поглядишь как она работает. Тем более, что у тебя в это время вахта, – кивает он на мой боевой номер.

– А вы че? И в этом разбираетесь? – непроизвольно касаюсь я рукой груди.

– 3-13-31, – читает мой номер лысый здоровяк, – что означает минно-торпедная боевая часть, боевой пост управления носовыми торпедными аппаратами, третья боевая смена, старший торпедист.

– Точно, – киваю я, – угадали.

– Да ничего он не угадал, – близоруко щурит покрасневшие глаза бородатый.

– Просто до того, как удариться в науку, Вадим Петрович закончил ВВМУРЭ имени Попова и пять лет отбарабанил в подплаве.

– Ясно, – одобрительно поглядываю я на лысого и проникаюсь к нему двойным уважением.

– Может вам того, сгущенки притащить или воблы? У меня вверху есть.

– Да нет, спасибо, – улыбаются специалисты. – Нас в кают-компании отлично покормили, а с час назад вестовой приносил кофе.

В восемь утра, сменив Порубова, я снова заступаю на вахту, а спустя час, тишину отсеков разрывают колокола громкого боя и начинается отработка с кораблями обеспечения.

Наш крейсер совершает необходимые эволюции, меняет скорость и глубину погружения, а находящиеся в первом отсеке специалисты, запускают свою аппаратуру.

Когда при очередном изменении глубины я спускаюсь вниз для соответствующей проверки, сидящий на разножке у мигающего разноцветными огоньками блока Вадим Петрович, держа у уха массивную телефонную трубку, монотонно бубнит в микрофон длинные серии цифр, а пристроившийся рядом с наушниками на голове бородач, осторожно вращает расположенные на пульте рукоятки.

Увидев меня, первый машет рукой, – мол, иди сюда, а второй приветливо кивает головой, – здравствуй.

– Альберт Павлович! А теперь я передаю связь представителю команды, говорит Петрович и сует мне в руки трубку.

– А че говорить? – теряюсь я и прикладываю ее к уху.

В трубке слышатся какие-то бульканье и свист, а потом совсем близкий голос вопрошает, – кто на связи?

– Старшина 2 статьи Королев, – на автомате отвечаю я, и эта фраза, угасая повторяется.

– Здравствуй, Королев, – как слышимость? – интересуется неизвестный абонент.

– Отличная и вроде как с эхом, – глядя на Вадима Петровича, отвечаю я. Тот улыбается и одобрительно кивает головой.

– Ну, тогда бывай, старшина, удачи в службе, передай связь моим.

– Есть, – осторожно выдыхаю я и возвращаю трубку Петровичу.

Тот снова прикладывает ее к уху и сообщает о готовности к работе на другом режиме.

Минут через десять, когда связь между абонентами на время прекращается, я осторожно спрашиваю, – а что это было?

– А это сынок, – вщелкивает трубку в штатив Петрович, – был один из первых в мире, сеансов звукоподводной связи между подводной лодкой и находящемся на поверхности кораблем.

– Здорово, – чешу я затылок. – А такое ощущение, будто он совсем рядом.

– Ну да, – лукаво переглядываются ученые мужи. – Если учесть, что глубина связи двести метров, а расстояние до эсминца сотня миль.

– Ты чего сияешь как медный пятак? – интересуются сослуживцы, когда я поднимаюсь на торпедную палубу.

– Мне того, разрешили поговорить по звукоподводной связи, – радостно вздохнув, отвечаю я.

– Ну и как? – с интересом пялятся на меня все трое.

– Фантастика, – шепчу я. – Даже не верится, что такое возможно.

– На флоте возможно все, это тебе не хухры мухры, – назидательно заявляет Сергей Ильич и направляется в сторону люка.

В течение этих и последующих двух суток, наш крейсер поочередно выходит на звукоподводную связь с подошедшей в заданный район дизельной подводной лодкой и барражирующим в воздухе самолетом морской авиации. Теперь в сеансах связи, помимо специалистов, поочередно участвуют командир и представители штаба, оставшиеся ими вполне довольными. Результаты испытания опытного образца превзошли все ожидания.

А через пять лет, когда в новом качестве я снова вернулся на атомный подводный флот, о звукоподводной связи никто не вспоминал, будто ее и не было. Не связалось что-то у разработчиков и руководства Минобороны.

Зато, сейчас, по имеющимся сведениям, она появилась на атомных ракетоносцах США и Великобритании. Вопрос в том, откуда?

Примечания:

Пайола – металлический щит палубного покрытия.

Бычок – командир боевой части (жарг.)

Ленком – высшее военно-морское училище подводного плавания имени Ленинского комсомола (жарг.)

Запорная арматура – вид трубопроводной арматуры, предназначенной для перекрытия потока среды.