«Волга», цепляя карданом бугры, ползла по узкой лесной дороге. Колеи были затянуты льдом. Лед лопался со стеклянным звоном, и колеса проваливались в рыжую жидкую глину.

– Дальше нельзя, – в шестой уже раз сказал шофер. Ему было лет восемнадцать. – Машина ведь завязнет, товарищ гвардии полковник.

– Завязнет – вытаскивать будешь. Времени у тебя хватит.

Возле дороги по пояс в голенастом подлеске стояли старые черные ели. Снег еще не выпадал, но ночами сильно подмораживало. Лес был пуст и тих. Светило солнце.

– Скоро просека, пересечение просек, – сказал полковник. Он сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку и закрыв глаза.

Ветки елей то и дело ощупывали крылья и верх машины, недовольно пошурхивали. Дорога заворачивала, косо поднимаясь на холм. Повалившаяся береза на самом повороте перекрывала вершиной левую колею.

– Тут и на транспортере не проедешь! – сказал шофер.

– Давай! – приказал полковник, не открывая глаз.

Сучья березы затрещали под колесами, ее замшелый ствол несколько раз судорожно вздрогнул, а потом, когда «Волга», буксуя, прошла мимо, опять затих. Машина одолела подъем.

– Ну вот, – полковник приоткрыл глаза.

Шофер безнадежно махнул рукой. Ему, видно, было уже все равно, где ломать шею и куда ехать. Теперь он спускал машину под уклон. Задние колеса заносило. При кренах в моторе что-то екало, как селезенка у лошади. На середине спуска шофер притормозил и вылез на дорогу. Впереди была колдобина, заваленная валежником. Шофер подошел к ней и попрыгал на сгнивших ветках. Сапоги проваливались в ледяную кашу. Однако, вернувшись, он сел за руль и дал газ. Полковник сказал:

– Стоп, ефрейтор!

– Тут и на транспортере не проедешь, – шофер с облегчением вытер шапкой пот на лбу.

– Точно, – подтвердил полковник и посмотрел карту. – Километров шесть осталось, пешком дойду.

– И машину жалко.

– Точно, – повторил полковник, и непонятно было, издевается он или говорит серьезно.

Оба закурили. В опущенные окна залетал ветерок, трепал дым папирос. Перекликались лесные птахи: «Си-ши… Си-ши…»

Внизу виднелась лощина. Березовые рощи, лиловые заросли ольхи, темные ели спускались в нее и уходили к бледному небу у горизонта. Посредине лощины под прямым углом пересекались две широкие просеки. По просекам вышагивали металлические мачты электропередачи.

– Белый крест, – сказал полковник.

– Что? – переспросил шофер.

– Видишь внизу крест?

– Почему ж он белый-то?

– Когда снег – белый. А леса вокруг темные. Если, конечно, сверху смотреть.

– Наверно, – согласился шофер и незаметно пожал плечами.

– Ты никогда не думал, ефрейтор, почему люди, когда Богу молятся, лоб крестят?

– Я вот думаю сейчас, как буду разворачиваться, – рассеянно ответил шофер.

Полковник взял пакет и флягу, засунул их в карманы шинели и выбрался из машины.

– Прикажете сопровождать? – спросил шофер.

– Оставайся.

– Они вам кто – друг были?

– Да, – сказал полковник. И сам удивился, зачем ему понадобилось солгать.

– Нет, – резко поправился он. – Просто погиб он из-за меня.

– Бывает, – старательно сочувствуя, произнес шофер. —Я масло сменить успею.

– Приснился недавно… – Полковник частыми затяжками докуривал папиросу. – Как узнал я, что его тогда здесь похоронили, сразу мне и приснился.

– А… понятно… Так я масло сменю, товарищ гвардии полковник?

Полковник кивнул и начал спускаться в лощину, к перекрестку просек. Ветер закручивал вокруг его ног длинные полы шинели.

«Над самым этим пересечением я, полковник Хобров, то бишь сержант Хобров, вывел машину из пике… Интересно, как выглядело все это с земли?.. Карусель, сплошная карусель… А мачты здесь повалены были, это точно помню. Они, кстати, опорами называются», – думал полковник.

Он остановился у подножия мачты электропередачи. Провода с гроздьями черных изоляторов плавно провисли над головой. Чуть слышался их звон. На пожухлой, серой траве переплетение фиолетовых теней. Белое солнце. Подмороженный воздух.

Полковник глубоко вздохнул и вдруг нерешительно улыбнулся.

– Хорошо, – сказал он.

«Волги» уже не было видно. Полковник остался один в осенней лесной тишине. Он еще раз сверился с картой и пошел напрямик по кочковатой поляне. Вокруг кочек лежали синие полукольца инея, а на открытых солнцу местах земля осклизла.

В кармане шинели позвякивала об алюминиевую флягу денежная мелочь.

«Скоро ручей должен быть, – размышлял полковник. – Если карта не врет. Потом полтора километра вниз по течению… Костяника вон!.. Мерзлая… Пускай красуется…»

О том, куда и зачем он идет, думать не хотелось.

Полковник обошел стороной заросли ивняка, долго пробирался в голубоватом орешнике, пока не услышал журчание воды. Он двигался быстро и привычно: любил ходить. Только шинель была тяжеловата, слишком новая, – от нее ныли плечи.

Рядом с ручьем бежала тропа. Еще около получаса полковник шел по ней. Время от времени он нарочно загребал ногами – ворошил распятые на земле листья. Одинокие осины росли прямо из воды. Их стволы были по-лягушачьи зелеными и скользкими. Потом открылось поле озими, совсем изумрудное. За полем стояли очень белые березы.

– Так… Теперь должно быть французское кладбище, – пробормотал полковник. – Французики где-то здесь лежат, давно лежат, с двенадцатого года… – Он оглянулся вокруг и опять глубоко вздохнул. – А хорошо! Хорошо, черт возьми!..

Он оставил озимое поле слева, продрался сквозь густой ореховый островок и неожиданно прямо наткнулся на могилу, которую искал: деревянная колонка со звездой, ограда из жердей и погнувшийся винт истребителя, воткнутый лопастью в могильный холмик.

Быстро и решительно полковник подошел вплотную к ограде, снял с головы фуражку и повесил ее на кол.

– Здравствуй, капитан, – негромко сказал полковник и разобрал поблекшие буквы надписи:

КОМАН… ИСТРЕБИТ… КАДРИЛИИ.

КАПИТАН КАТУН

…ГИБ….НАШЕЙ РОДИНЫ…МОСКВУ…

…АЯ СЛАВА ГЕРОЮ.

Доски колонки покоробились от сырости. В щелях было черно. У ограды росла рябина – молодая еще, видно, специально посаженная здесь. Тяжелые гроздья темных ягод сгибали тонкие ветки.

«Ка, Эн – у него инициалы были, – сказал полковник про себя. – Непогодой смыло».

– От тебя, комэск, верно, и мослов не собрали, – вслух проговорил он. – А я с тех пор сам не летаю. В десантных войсках только служу. Вот, понимаешь, какое дело. Совесть у меня болит, понял?.. Приснился ты недавно. Как узнал я, что тебя здесь похоронили, так и приснился. Сидишь рядом и молчишь. И борода у тебя почему-то. Седая. И откуда вдруг борода, черт ее знает!

Полковник тронул пальцем лопасть винта и уселся на пень.

«Ясное дело, и мослов не собрали, – подумал он опять. —А может, сгорел».

Он уперся руками в колени, осмотрел заляпанные грязью сапоги, покачал головой. Потом достал папиросы, долго чиркал зажигалкой. Наконец прикурил и закрыл глаза.

Заболело сердце. Вообще-то, оно было здоровое, но сейчас стало покалывать.

«Совесть, – подумал полковник. – В сердце она живет, что ли? Сколько лет уже утекло! Что я, не ошибался за это время? Все от того зависит, как ошибешься. Можно и правильно ошибаться – это когда вперед идешь. Тогда оправдание есть. А здесь для меня его нет. Неужели так и мучиться до самой смерти?..»

Он был тогда молод – двадцатилетний сержант, только из летной школы. Больше всего ему нравилось, как планшетка на длинном ремешке болтается и под коленку хлопает да как ТТ портупею на сторону перекашивает… Полевой аэродром в подмосковном лесу недалеко от шоссе, заиндевелые И-16 под ветками елей вдоль опушки, пробитые пулями, латаные И-16… Две недели полетов в зону с командиром звена, почти точно по школьной программе… Потом вылет с Катуном на первую встречу с противником, вылет, которого все новички ждали с восторгом, азартом, нетерпением. Катун сказал: «Ну, орел, посмотрим, что ты за летчик. Только давай повнимательней. Повнимательней. Повнимательней давай, орел!» Как мерзнут в истребителе руки и ноги, если краги и унты не просохли!.. Очень мерзнут, но этого не замечаешь, когда ждешь в воздухе или на взлетной полосе противника. А время тянется, каждая минута – словно четыре часа ночного дневальства. И вдруг голос комэска в шлемофонах: «Хобров! Хобров! Слева вверху „мессеры“!» Четыре быстрые острые черточки на фоне облака. И опять голос Катуна, спокойный и даже с улыбкой, как у преподавателя в летной школе: «Орел, дело сложное, не зарывайся, главное – высота, это выигрыш в скорости и свобода маневра!»

Комэск уходит влево с набором высоты боевым разворотом. Ведомый повторяет маневр ведущего… Сидя на пне возле могилы Катуна, полковник отвел ручку влево и на себя. Он даже почувствовал ее упругое, какое-то маслянистое сопротивление.

Крен влево. Стремительный, будто кивок. Морозное солнце заплескивает кабину. Радужные искры летят с приборной доски. Земля серым пузырем лезет в небо. Голос комэска: «Не прижимайся! Не прижимайся!.. Я ж не твоя Маруся, орел!»

Их двое против четырех, а внизу огромная, бездонная, зияющая пропасть – как раньше он никогда не замечал ее? – и хочется быть ближе к Катуну. Катун на миг оборачивается, видны черные провалы его очков, он зло отмахивает рукой, его истребитель неподвижно висит совсем близко. И вдруг немецкая речь в шлемофонах, гнусавая и спокойная. Два «мессера» идут кверху косой петлей. Два других виражируют, встречая в лоб.

«Атакую прямо! Атакую прямо! Прикрывай меня! И сразу, как разойдемся, удираем к аэродрому!» – Катун хотел только «причастить» его, «причастить» и увести из боя.

Серо-желтые тела «мессеров» прямо впереди. Страшная скорость сближения. Спазмы в глотке. Оранжевые острые язычки высовываются из плоскостей и винтов «мессеров» – они первыми открывают огонь. Ведомому положено оглядываться. Хобров оглядывается на долю секунды и видит еще три сверкнувшие на солнце точки чуть выше справа и сзади.

«Карусель! – орет он. – Капитан, они сзади и выше!»

Комэска больше не слышно. Молчит капитан. И тогда – правая педаль! Ручка вправо!..

Машина валится на спину. Переворот. Плечевые ремни врезаются в тело. Маска сползает к глазам. Облака закручиваются в спираль. Долой газ! Истребитель идет в пике. Бесшумное падение и нарастающий рев. Темнеет в глазах, и ни одной мысли. Потом сквозь мглу – расплывчатый белый крест, просеки, земля, уже очень близкая. Ручку на себя! Как туго она подается! Вой и стон в ушах. Боль в позвоночнике. Проносятся внизу поваленные мачты электропередачи… ели… синие тени на снегу…

Он ушел из боя, не открыв огня. Катун был сбит. Ведомый бросил ведущего, и ведущий погиб…

Полковник открыл глаза и посмотрел на небо. Оно было просторное и пустое. Прикурил погасшую папиросу. Зажигалка зажглась сразу.

– Да, капитан, – сказал полковник. – Было такое. Из песни слова не выкинешь… Не выкинешь из нее, понимаешь, слова.

Он вспомнил лицо командира полка и тихие слова: «Сдать оружие – и под стражу. Судить. Расстреляем, мерзавец!»

Его не расстреляли. Люди были нужны. Вот и все. Он только неделю сидел в разрушенном доте. Вода на полу. Полумрак. Часовой у входа. И тяжелое, глухое презрение товарищей. Он сидел, ждал, когда его поведут на расстрел, и видел столб снежной пыли в том месте, где врезалась в землю машина комэска. А потом – штрафбат… Разведка боем под Сурожью. Из роты вернулись назад двенадцать человек. Форсирование болота под Пиногорием. Опять жив. Атака через минное поле по шею в снегу… Где это было? Ночь, ракеты, будто юродивые, прыгающие на снегу тени и – холод… И уже наплевать на все, уже не страшны ни противотанковые мины, ни пули, ни черт, ни дьявол… И опять жив, но сразу три дырки – в каждую ногу по осколку и пуля в грудь навылет… Госпиталь, тихо, чисто, играет радио. Медаль «За отвагу» и – прощение.

– Прощение… – полковник произнес это слово вслух и пощелкал пальцами. С рябины сорвались испуганные птахи. – Ну что ж, капитан, выпьем, что ли? – сказал он тихо.

Достал флягу и бутерброды в шумливой вощанке.

Солнце склонилось к вершинам деревьев. Чуть колыхалась трава у жердей ограды. Почему у оград и заборов трава растет гуще?

Полковник встал, сорвал гроздь рябины. И вдруг подумал, что сок в ягодах – оттуда, из земли, из могилы. Стало неприятно. Он хотел швырнуть рябину в ручей, но не сделал этого. Ему показалось, что кто-то следит за ним из зарослей ольхи. И знает все его мысли и эту, последнюю.

Полковник медленно оглянулся через плечо, чувствуя, как бегут по спине мурашки.

– Черт, чепуха какая! – выругался он громко. Но рябину не швырнул. Сунул в карман, будто только для этого и сорвал ее. Потом глухо сказал: – Я, капитан, водой запивать привык.

Он спустился к ручью и прошел несколько шагов вверх по течению. Прозрачная водяная струя крутилась в обмерзших камнях. Ледяные забереги с белыми пузырями воздуха внутри стискивали ручей. Вода взбулькивала, чисто звенела. Несколько рыбок метнулись от тени полковника под лед и спрятались там.

– Пескари, – сказал полковник. – Ишь ты, пескари…

Он привычно, по-солдатски, ступил прямо в ручей. Вода обжала сапог, сквозь голенище захолодила ногу. Он зачерпнул в стаканчик – крышку фляги – воды и вернулся к могиле.

Плеснул водки на землю у колонки и только тогда глотнул из горлышка сам, запил водой и стал жевать бутерброд. Крошки он кидал на могилу – птицам: где-то слышал, что так положено делать. В Австрии, что ли, когда уже после войны служил там в десантных войсках? Летчиком-то он так и не стал. Не разрешили ему стать летчиком.

– Но подлецом я никогда больше не был, – сказал полковник. – Ты слышишь, капитан? Я больше никогда не поддался страху, слышишь? Это из-за тебя, комэск… А ты вот лежишь здесь уже сколько лет, понимаешь… Мне б если сейчас заплакать, так, наверное, легче стало.

Он встряхнул флягу – оставалось немного, на донышке. Хотел опять плеснуть на могилу, но передумал и выпил все сам.

– Прости, капитан, – сказал он погодя. – Опять я перед тобой провинился, а? Или чепуха все это?

Тени осин легли на могилу комэска – на серые доски колонки, на гнутые лопасти винта. Тени шевелились беззвучно и неторопливо.

Тишина застоялась в полях, в перелесках, среди берез. По-осеннему умиротворенная тишина. Ни бульканье ручья в ледяной запруде, ни дальний стук топора не могли ее нарушить.

Полковник впервые за все это время вдруг почувствовал свое одиночество здесь, щемящее, тяжкое. Он думал о запутанности и сложности жизни, о смерти и ее неизбежности.

– Да, комэск… – сказал он наконец. – А в ручье пескари, вот, понимаешь, какое дело. Прямо подо льдом плавают…

Потоптался возле могилы. Ему было как-то совестно уходить. Было тоскливо думать, что скоро стемнеет, наступит ночь, зашумят осины, забулькает, замерзая, ручей, а капитан опять останется здесь один.

– Ну ладно, ты, верно, уже обвык, – серьезно и грубо сказал полковник. Он вспомнил, что давеча поскупился на водку, и от этого стало еще тоскливее. – Я еще приду, приеду, капитан, – добавил он. И многозначительно похлопал по карману шинели. Денежная мелочь звякнула о флягу.

Повернулся и, на ходу надевая фуражку, пошел сквозь заросли ольхи к озимому полю. Он не оборачивался, хотя ему опять казалось, что кто-то смотрит в спину, и он отлично понимал, что никто смотреть не может. Сзади оставался только оплывший бугор земли да исковерканный винт истребителя.

Сучья трещали и лопались под сапогами. Эхо шагов гулко и долго шумело в перелесках. Давно скрылась могила Катуна, а чей-то взгляд все холодил кожу под волосами на затылке. И набухшее сердце тяжело ворочалось в груди.

Теперь полковник не замечал ни замерзшей костяники, ни изумрудности озимого клина за березами, ни чистой белизны их стволов.

1962