Силуан Авдеевич Потрох сидел на кухне и насухую ностальгировал по старым добрым временам. После окончания училища он со своим закадычным другом Петькой Зюкиным служил на Черноморском флоте. Сколько Силуан себя помнил, ни по имени, ни по отчеству к нему никогда не обращались, даже когда перебрался в оргмобуправление Главного штаба ВМФ. А чего ждать с такой фамилией, это ж не фамилия, а приговор. Так всю жизнь его Потрохом и звали.

Женился он на севастопольской девчонке, звали ее Зина, и была она симпатична и стройна, как тростинка. Силуана с первых дней семейной жизни Зина держала в строгости, баловать не давала. Ему поначалу даже нравилось.

После окончания академии Потрох перебрался в Москву, где благополучно и дослужил. Перед выходом на пенсию получил трехкомнатную квартиру в Реутово, считай, почти Москва, там и зацепился.

Силуан Авдеевич был отставником со стажем и уже вошел в ту возрастную пору, когда при виде аппетитной девушки рука тянется к кошельку, а не к ширинке.

С женой они жили как-то параллельно, Силуан жил воспоминаниями, а Зина жила внуками. По молодости Потрох был похотлив, как пудель, и плодовит, как дрозофила. Эти его выдающиеся качества передались многочисленному потомству. От троих детей у них было уже семь внуков.

Зина при виде внуков таяла, а Силуан воспринимал эту ватагу как неизбежность – понимал, сам виноват.

У жены через две недели юбилей – 60 лет, и совпадал он в аккурат с сорокалетием совместной жизни. Силуану по большому счету было пофиг, а Зина готовилась серьезно. Должны были приехать дети с внуками, и она методично забивала холодильник деликатесами. Даже спиртное покупала сама, при этом строго приговаривала:

– Смотри у меня, Силуан, чтоб до приезда детей даже не думал!

Потрох жену побаивался и согласно кивал головой.

И вот в этом тягомотном ожидании семейных торжеств яркой звездочкой, освещающей серые будни и дарящей надежду, прозвучал звонок от Петьки Зюкина. В кои веки тот собрался проведать родню в Минске и по пути на день задержаться в Москве, понятное дело, у Потроха.

Не виделись они лет пятнадцать, Потрох в Москве, Зюкин в Севастополе, и, конечно же, встреча должна была быть теплой и бурной.

В ожидании друга Силуан включил телевизор, там группа записных политэкономов рассуждала о кризисе. Потрох виртуозно выругался:

– Импортозаместители хреновы!

И телевизор выключил. Надоело, на всех каналах одно и то же. И ведь что интересно, те же самые балбесы, которые сначала кричали «спасибо за санкции, это для нас просто подарок», потом слегка сменившие тон – «санкции – это, конечно, плохо, но это шанс для нашей экономики», теперь, перебивая друг друга, гадали, когда их отменят. По их разумению выходило, что вот-вот, потому как без России миру не прожить. Но мир как-то справлялся, а в стране становилось ощутимо хуже. Все это вызывало в немолодом организме Потроха добросовестную отрыжку. Он даже определил для себя народные кризисные приметы: «Либералы в правительстве – кризис в экономике», «Не страшен либерал за морями, а страшен либерал за плечами», «Либералы до кучи – солнце в тучи», «Либералы в полях – крестьяне на бобах» и еще несколько неприличных.

Петька должен был появиться с минуты на минуту, и Силуан начал ерзать на стуле и насвистывать «Славянку». Чем дольше ждешь гостя, тем неожиданней он появляется.

От звонка в дверь Силуан вздрогнул и, шаркая тапками, поспешил в прихожую. Перед тем как открыть дверь, осмотрел себя в зеркало, одернул рубаху и пригладил пятерней три волосины на голове.

В двери стоял такой же, как и хозяин, шибздик с большой дорожной сумкой в руке. Оба они уже вес не набирали и росли вниз.

После долгих объятий, похлопываний и поцелуев Зюкин сделал хозяину сомнительный комплимент:

– А ты, Потрох, все такой же, ипонать, не меняешься!

Силуан помог гостю раздеться и подал тапки. Зюкин бравурно высморкался в безразмерный платок и огляделся.

– Ну давай, ипонать, показывай свои столичные хоромы.

Силуан Авдеевич с гордостью, не спеша водил Зюкина по комнатам, посвящая в тонкости ремонта. Гость восторженно причмокивал.

– Да ты, Потрох, ипонать, и впрямь москвичом стал.

– А то! Как-никак, почти в столице живем.

Сели на кухне.

– Ну что, Петька, по граммулечке?

– А чего ж по граммулечке, можно и посерьезнее.

Стол Потрох накрыл скромно, можно даже сказать, скупо. Дернули по первой.

– Ну, Петька, рассказывай, как вы там в Севастополе поживаете? С Россией-то получше будет?

– Получше не получше, да только обидно, ипонать.

Потрох изумился, как-то не вязалось это утверждение с телевизионным счастьем.

– Чего обидно-то?

– Да того, вот у меня сосед, такой же отставник, как и я, только служил в украинском флоте, так у него пенсия, ипонать, тридцать пять тысяч, а у меня двадцать две.

– Не может быть!

– Еще как может, им, ипонать, их гривенную пенсию на коэффициент умножили и увеличили в два раза.

Вторую налили по полной и выпили молча, не чокаясь. Потрох решил перевести разговор в мажорную тональность.

– Брось, Петька, все будет хорошо, только верить надо.

– Вера – это, ипонать, хорошо, да только с чего она возьмется? Назначили губернатором какого-то брандахлыста, даром что адмирал. В России что, умные закончились? Ты, Потрох, пойми, ипонать, люди же не идиоты, все понимают, готовы временные трудности и потерпеть. Но с чего, скажи, терпеть дурь заезжих гастролеров?!

– Тут ты, Петька, прав, в Севастополе свои грамотные кадры имеются. Да и город это особенный, туда кого попало нельзя. Ну да бог с ними, давай за тех, кто в море!

После третьей друзей потянуло на воспоминания.

– Потрох, а ты помнишь, как на первом курсе документы в гальюне утопил?

– А помнишь, Петька…

Это «а помнишь» длилось долго, хохотали до слез. Потом помянули ушедших, а их с каждым годом становилось все больше.

На столе заметно убыло и хозяином не обновлялось. Зюкин приволок из прихожей сумку.

– У меня тут кое-что есть, жена в дорогу собрала.

Он вытащил кусок сала и чекушку. Силуан Авдеевич почувствовал глубокую конфузность.

– Ты что, Петька, охренел?! Убери, не позорь, сейчас все будет как надо.

Будучи уже изрядно поддавшим и потерявшим страх, Силуан распахнул дверцу холодильника и начал беззастенчиво дерибанить Зинкин стратегический запас.

По кухне расползался пьянящий запах достатка. Зюкин с интересом рассматривал разные деликатесные диковины, венчала это изобилие литровая бутылка «Белуги».

– Ну, Потрох, ты, ипонать, даешь! Тебе Зинка нюх не начистит?

– Зинка мне?! Да ты чего, Петька, вот она у меня где!

Силуан воинственно потряс сухим кулачком.

– Она у тебя все такая же стройная?

– Придет, увидишь. Я тебе, Петька, так скажу, Зинка у меня хозяйка справная, что ни скажу, все сделает. И на работе, и по дому все успевает.

– Хорошо тебе, Потрох, а моя на старости ворчливая стала, ипонать. Ты ей слово – она тебе два.

Силуана понесло.

– У меня Зинка поперек и пикнуть не смеет, это, брат, воспитание, она меня уважает и даже побаивается. Сечет баба, кто в доме хозяин.

Зюкин откупорил «Белугу».

– Ну давай, раз такое дело, ипонать, за жен!

Потрох согласно кивнул и рюмку опрокинул. На закусь зацепил вилкой добрый кусок осетрового балыка.

Тихо скрипнула входная дверь, на пороге показалась дородная женщина, нагруженная набитыми снедью пакетами.

Недобрым глазом она осмотрела происходящее. Опустила пакеты и свирепо уставилась на Силуана.

Почему, когда у женщины отмирают крылья, она сразу садится на метлу? Вот загадка.

Потрох даже не успел испугаться, последнее, что он услышал, – «Ах ты старый козел!», последнее, что он увидел, – неотвратимо надвигающуюся на лицо мокрую половую тряпку.

Обалдевший от происходящего Зюкин подхватил сумку и выскочил на лестничную площадку.

– Ну, Зинка, ты, ипонать, даешь!