На стажировку группу в полном составе отправили в Севастополь, и для Морева она плавно перетекла в отпуск. Отдыхать вдвойне приятней, если отдыхать не от чего.

К первому сентября полный сил Морев прибыл в академию для дальнейшего повышения научно-теоретического уровня. Он уже почти профессионально проводил среди себя работу и рос над собой. В академии была прекрасная библиотека, и квалифицированные педагоги и слушатели, определившиеся со своим будущим, углубленно изучали те предметы, которые могли пригодиться им в дальнейшей службе.

Неожиданно атмосфера добра, спокойствия, благости была взорвана известием о предстоящей проверке. Дело в том, что во время съезда народных депутатов какой-то клоун-депутат из Анапы в белом костюме и белых сандалиях громил с трибуны вооруженные силы. В его эмоциональной речи, произносимой на южном суржике, были прямые указания на то, что армия наша полное говно, а все потому, что генералы толстые.

Руководство вооруженных сил, уже начавшее терять твердость и ориентиры, на всякий случай решило отреагировать.

Ссылки на Петра I, утверждавшего, что «…у дельного генерала или обер-офицера не в ногах или седалище сила, а суть в голове и навыках воинских… А посему – лучше пусть без ног полководец виктории одерживает, чем без головы дурень конфузии терпит, в полном здравии проживая», успеха не имели. У перестройки были свои кумиры.

Генеральной инспекции МО СССР было поручено провести проверку армии и флота на соответствие роста весу. Учитывая, что будущих начальников готовят именно в академиях, с них и начали. Первой под удар попала Военно-морская академия. Во все революционные времена в первую очередь расправлялись с офицерами флота, потому что флот для смутьянов был таким же символом власти, как скипетр и держава.

Сначала завибрировала кафедра физподготовки. Во время сампо в класс заглянул майор Боря, он занимался физподготовкой с гидрографами.

– Привет, мужики, – заискивающе начал майор. – Проверять едут, звери, вы уж не подведите, а то мне через месяц подполковника получать.

Борю пожалели и обещали не подвести.

В академии физической подготовке и так уделялось слишком много времени. Слушатели между собой называли ее спортшколой с физматуклоном. Даже начальник академии старый адмирал Понибычковский регулярно стучал мячом на теннисном корте и был еще ничего себе.

Майор Боря ждал проверки, как Наташа Ростова своего первого бала. Это было символично, по окончании того и другого лишали девственности.

Дождался майор, наутро началось. Морев впервые в жизни увидел генерала-физкультурника.

На дыбу подвешивали пофакультетно, это могло быть лучшей иллюстрацией к рассказу Конан Дойля «Пляшущие человечки».

Бегать повели всех скопом на Каменный остров. Бежали в форме, в уставных ботинках, единственным послаблением было отсутствие галстука. Гидрографы постарались и майора Борю не подвели, пробежали плотной стайкой с хорошим результатом. Боря ходил именинником и обещал проставиться.

Беда случилась у командного факультета, те решили схитрить и выставляли на маршруте замену, на чем и погорели. Обнаруживший партизанщину генерал-физкультурник орал дурным голосом всякое непотребство и в конце концов подвел итог:

– Весь факультет бежит по новой, а то устроили тут, понимаш, акамедию!

И факультет побежал во второй раз, это больше напоминало отступление французов по старой Смоленской дороге. Взрослые мужики в чинах – командиры частей, кораблей и подводных лодок из последних сил покоряли дистанцию в три километра. Внимание Морева привлек истекающий потом, нелепо перебирающий ногами, побрякивающий первичными половыми признаками капитан I ранга. У него изрядно выпирал животик, глаза были выпучены, а ртом он хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. Для него катиться было бы естественней, чем бежать. Наверное, он был хорошим командиром подводной лодки, но бегун он был никакой.

Лишний раз убедившись в том, что расслабляться нельзя, потому что как только расслабишься, так сразу и вдуют, Морев, густо пахнущий потом и безнадегой, брел домой.

В прихожей встретила жена.

– Не раздевайся, ужинать будем в гостях.

Не произнеся ни слова, он разделся и прошел в душ. Смыв пот, а заодно и плохое настроение, Морев начал проявлять интерес к жизни.

– Это в каких таких гостях?

– Дина с Мотей получили разрешение на выезд, дают отходную.

С Диной жена Морева училась в медицинском институте, и они были очень близки. Со временем это переросло в дружбу семьями.

Жизнь еврея в СССР была, конечно, не сахар, а перестройка открыла советскому еврейству все двери в стране и дверь за рубеж. Прислушиваясь к генетической памяти, которая напоминала, что во время смуты всегда бывают погромы, евреи дружно проигнорировали новые возможности внутри страны и ломанули на историческую родину.

Вообще-то Мотя был коренной одессит. Его отец, работавший снабженцем в Одесском порту, не без основания полагал, что рано или поздно снабженцем по фамилии Циперман компетентные органы таки заинтересуются. И чтобы не доводить дело до чистосердечного раскаяния, он решил сменить обстановку. И сменил – перевез семью в Ленинград.

Кое-что в Одесском порту он все-таки намышковал и поэтому, не особо напрягаясь, заселился в трехкомнатную квартиру на пересечении Лиговского и Невского проспектов. Работать устроился снабженцем на завод «Электросила». И все бы ничего, да климат не тот, почил Мотин батя в бозе и был похоронен на еврейском кладбище с православным названием «Преображенское». В наследство сыну он оставил квартиру, должность снабженца на «Электросиле» и бабу Цилю, которой последние десять лет вот-вот должно было стукнуть девяносто.

И вот теперь Мотя, его жена Дина, сын Боря и баба Циля получили разрешение на выезд.

– Привет, Мотя! Поздравляю!

– Не трусите в прихожей, проходите сразу за стол.

Морев уселся поудобней и осмотрел сервировку.

– Мотя, такой повод, а где икра?

– Азохен вей! Так из откуда ей взяться, все снесли на взятки в ОВИР. Чтоб они жили до ста двадцати лет.

– Слушай, ты уже столько лет живешь в Ленинграде, а все разговариваешь на одесском диалекте.

– За диалект я тебе скажу так, если тебя угораздило родиться евреем в этой стране, то уж лучше быть одесским евреем, их все любят.

– Ну, давай за то, что разрешили уехать.

Опрокинув рюмку, Мотя внес ясность:

– Этот лысый поц выехать-то разрешил, а взять с собой добро разрешить забыл.

– Это как?

– А так, двести баксов на нос и ручная кладь! Куда я все это дену?!

Мотя обвел тоскливым взглядом комнату, уставленную ценными вещами, картинами, антиквариатом. Рвалась связь поколений, его дед передал нажитое отцу, отец – Моте, а Мотя своему сыну нажитое не одним поколением уже не передаст.

Баба Циля с выражением еврейского счастья на лице демонстративно не принимала участия в происходящем. Старушка, пережившая не один погром, империалистическую и Великую Отечественную войны, имела перестройку за легкий гембель и искренне не понимала, с чего тут паковать чемоданы.

Видя, что решение об отъезде не коллегиальное, Морев на всякий случай уточнил:

– А ты уверен, что нужно ехать?

– Я тебя умоляю, Авербухи уже поехали, что тут думать!

Пили допоздна, праздник получился какой-то грустный. Друзья уезжали в неизвестность, но у них была надежда.

Утро началось с занятий по научному коммунизму. Преподаватели этой кафедры перестроились быстро, перестали требовать конспекты первоисточников, отменили предмет «марксистско-ленинская философия» и активно искали новые формы обучения.

– Не командуйте, не командуйте.

Гладенький, лощеный, службой небитый, он из кожи вон лез, чтобы понравиться.

– Товарищи офицеры, я предлагаю провести сегодняшнее занятие в формате круглого стола.

Толя Пикалов, как старший группы, услышанным озаботился:

– Где ж мы вам круглый стол найдем? Заранее предупреждать нужно.

– Да нет же, вы поймите, это не форма стола, это формат общения. Будем ближе и откровенней.

Шахтер пробурчал:

– Может, тебе еще явку с повинной написать?

Преподаватель не обратил на него никакого внимания, он с головой погрузился в творческий процесс.

– А тема занятия у нас будет непростая, я бы даже сказал, провокационная.

Морев находился под впечатлением вчерашних проводов и слащавую трескотню перерожденца не воспринимал.

Дипломированный марксист обвел группу загадочным взглядом.

– Давайте-ка порассуждаем: нужны ли замполиты на флоте?

Интересно, на что он, дурашка, рассчитывал? Вова Боровик, узнавший, что жена в очередной раз забеременела, и еще не решивший, как к этому отнестись, был совершенно не расположен к дискуссии.

– А что тут рассуждать? По мне, так от вас одни неприятности.

Осторожный Боб поинтересовался:

– А с кафедрой тема согласована?

Патентованный воспитатель личного состава хотел напомнить напирающему офицерью, что он все-таки преподаватель и дистанцию нужно бы соблюдать, да было поздно, черта была перейдена. Стол из круглого превратился в квадратный и ощетинился. Бедолага получил по полной, не увезешь.

Выправить ситуацию попробовал Костик Акимин.

– А вот у нас в Совгавани замполит был нормальный мужик. С утра стакан шила врежет, и весь день его не видно.

Незадачливый педагог-новатор сидел, обхватив голову руками, видимо, не представлял он себе всю глубину неприятия происходящего офицерами.

Экзекуцию прервал звонок, горе-перестройщик живенько собрал свои бумаги и ретировался не прощаясь.

Толя внес предложение, от которого нельзя было отказаться:

– Мужики, а у меня соленые грузди подоспели.

После занятий поехали к нему на Комендантский. Грибник Толя был знатный, в сезон брал освобождение по болезни и на неделю уходил в леса. Грибов заготавливал много и в разных видах, особо ему удавались грузди. Солил он их в дубовом бочонке с чесноком и травами. Процесс был сложный и долгий, но результат заставлял забыть все тяготы сбора и переработки.

Посреди стола поставили большую тарелку, Толя положил на нее соленый белый груздь размером в аккурат с тарелку и щедро смазал его базарной сметаной. Груздь разрезали, как торт, треугольничками, первую налили по полной и закусили хрустким ароматным грибком.

Все внимание было приковано к телевизору, он был вторым по востребованности развлечением после газет. На экране демонического вида мужик лечил всю страну от энуреза, за него и выпили.

Когда уже почти допили, началась передача «Пятое колесо». Она агрессивно насаждала все, что было отвратительно порядочному человеку. А главного редактора программы Беллу Курову в Ленинграде звали не иначе как Курва Белова. Сначала два эстетствующих болвана доказывали теорию, что Ленин гриб. Выпили за грибы. Потом началось актуальное интервью. На экране в полный рост появился известный ленинградский депутат Кошак. Он рассказывал, как тяжело живется народным избранникам во время командировок в Москву.

– Вы только представьте, на завтрак каждый день дают сосиски, я смотреть на них уже не могу.

Боб не выдержал:

– Тебя бы, козла, в Лиепаю, там сосиски видят только на картинках.

Многие люди, загипнотизированные гласностью, искренне верили в то, что народные избранники куют им светлое будущее, а те ковали свое благосостояние.

В Ленинграде под крылом Кошака формировалась самая циничная воровская команда. Не покидало ощущение смуты. Смута была на улицах, в телевизоре, газетах и головах. Морев впервые в жизни пожалел, что не еврей.