Жизнь на новом месте начала потихоньку устраиваться. Из Севастополя наконец пришел контейнер с вещами, супруга загрузила его всем необходимым, но такой кондиции, чтоб не жалко было бросить, когда придет время возвращаться. А в том, что они вернутся, сомнений не было, они были убеждены в том, что если жизнь человеку дается один раз, то прожить ее нужно в Севастополе. Теперь в комнате стоял старый скрипучий диван, потрепанный холодильник «Днепр», детская раскладушка с матрасом и стол, оставшийся от предыдущих жильцов, белье и вещи были плотненько уложены в стенном шкафу. Приехала семья и вдохнула в жилище жизнь. Жена устроилась на работу, сына определили в детский сад, все было недалеко от дома. Морев был счастлив, его радовал размеренный, без всяких неприятных неожиданностей ритм жизни, особенно он радовал его своей стабильностью.

Распорядок дня отличался простотой и человеколюбием. Занятия начинались в 9.00 и с перерывом на обед длились до 18.00. И все, море на замок. После 18.00 ты абсолютно свободен, можешь пойти в кино, в театр, в музей, на выставку, а можешь просто заелдырить с друзьями, и интересоваться тобой начнут только с 9.00 следующего дня. И так каждый день в течение двух лет, да еще совершенно незаслуженный еженедельный выходной. Редкие дежурства по факультету и хождение в патруль картину не портили, может быть, это и имел в виду начальник академии, говоря о переходе на новый уровень?

Наскоро позавтракав, Морев выскочил на улицу Смирнова и поспешил в академию. Сеял мелкий, противный ленинградский дождь. На пересечении с Новосибирской у киоска «Союзпечать» стояла внушительная очередь, кто под зонтом, а кто и просто мок под дождиком. Стояли за журналом «Огонек».

Через пятнадцать минут, предъявив дежурному мичману пропуск, Морев прошел через проходную и поднялся в класс. Первой парой был иностранный язык, все, кроме Боба, сидели в ожидании педагога. Боб, ко всем своим недостаткам, учил немецкий.

Преподаватель английского языка задерживалась. Имела полное право, такой женщине приходить вовремя было просто неприлично. Она была похожа на повзрослевшую Мальвину, эффектная блондинка средних лет со скандинавскими корнями и труднопроизносимыми, какими-то не нашими именем и отчеством, цену себе знала и пользовалась этим, эксплуатируя слабость сильного пола. Не женщина – «мерседес», иметь хотят все, но не все могут себе позволить.

– Good morning, comrades!

В ответ нестройным хором прозвучало:

– Good morning, teacher!

– Sit down, please.

Все расселись по местам. Англичанка присела на край стола и задала наивный вопрос:

– Who made homework?

Слушатели, как по команде, начали смущенно переглядываться. Богатый опыт преподавания подсказывал ей, что добровольцев не будет, и она перешла к персоналиям.

– Maybe comrade Akimin?

Лицо Костика начало заливать охрой. Дело в том, что пока он изучал на Дальнем Востоке орочский, напрочь забыл английский. Да и зачем он ему был нужен? Сослуживцы понимали и по-русски, ну не с орочами же на английском разговаривать. Перед ним лежал лист бумаги, на котором крупными русскими буквами была написана фраза «НОТ МИ». Костик громко ее зачитал. Англичанка перешла на русский.

– Это прогресс! Акимин заговорил, и произношение правильное, – шутливо прокомментировала она. По устоявшейся традиции Толя Пикалов задал вопрос:

– Скажите, пожалуйста, а как со знанием английского в Швеции?

Англичанка долго жила за границей, очень любила об этом рассказывать и в очередной раз попалась, как бычок на окурок. Путая Швецию с Финляндией, она увлеченно повествовала о жизни за бугром. Когда до окончания второго часа оставалось минут десять, она прервала рассказ и поинтересовалась:

– Ну что, гении разговорного жанра, в Оксфорде вам не учиться, кому чего ставить?

Мудрая женщина понимала, что если кому-то язык нужен, он его обязательно выучит, а если не нужен, то взрослого дядьку силком не заставить.

Следующей парой шла высшая математика. Преподаватель вихрем ворвался в класс и махнул рукой дежурному.

– Не командуйте!

Шумный, бородатый, в огромных очках, похожий на Бармалея, он мгновенно заполонил собою все пространство.

– Тема лекции – «Кривизна прямой»!

Мореву показалось, что он ослышался, но нет, Бармалей повторил тему под запись. Осознав всю глубину своей профнепригодности, Морев украдкой проследил за реакцией товарищей, судя по выражению лиц, тенденция неприятия была общей. Костик прошептал:

– Он что, шутит?

Самооценка потихоньку восстанавливалась.

Бармалей громко выкрикивал непонятные заклинания и покрывал доску клинописью. Понять это было нельзя, наверное, можно было только постичь, и то со временем. Два часа пролетели незаметно, как под наркозом. Преподаватель исчез так же быстро, как и появился, общее настроение выразил Шахтер:

– И что это было?

Наступил обеденный перерыв, группа дружно спустилась на первый этаж в столовую. Несмотря ни на что, кормили в академии вкусно и разнообразно. Обеденный перерыв у слушателей делился на две части – прием пищи и чтение газет. Обедать старались побыстрее, чтоб на прессу оставалось больше времени. Периодика была в дефиците, и если раньше тебя заставляли выписывать газеты, к которым ты не притрагивался, то теперь за теми же газетами и журналами нужно было постоять в очереди, и еще не факт, что нужная тебе газета перед тобой не закончится. Это как же должно было все достать, чтобы нормальный человек в здравом уме и доброй памяти взахлеб читал о том, что и так все знают? Вот загадка!

Читали все, от «Правды» до «Вечернего Ленинграда», но самым популярным изданием все же был журнал «Огонек». Это был рупор перестройки, самое фекально-либеральное издание тех лет, правильнее было бы назвать его «Поджигатель». Одни названия рубрик чего стоили – «Азбука гласности», «Свидетельские показания», «Боль отечества», «Хранить вечно»… А чего удивляться, ведь после «ничего нельзя» самое интересное – это кишки наружу, самое смешное – это голая задница, а самое духовное – это «Черный квадрат». Но самым большим их «достижением» было переосмысление истории, по тональности публикаций можно было следить за изменением политического курса страны – от концепции обновления социализма до концепции отрицания социализма и ошибочности Октябрьской революции.

Внимание Морева привлекли несколько заголовков – «Перестройка в медицине требует анализа» и «Солдатские матери против Генштаба». Было смешно и грустно. Откуда взялись эти солдатские матери, как организовались? Как будто раньше в армии служили одни сироты. И ведь, что интересно, пока все это читаешь – все плохо, а перестаешь читать, так все вроде нормально. Размышления прервал звонок, начиналась последняя пара, практическое занятие по картографии. Проводил занятие лично начальник кафедры.

Толя выскочил встречать начальника.

– Товарищ контр-адмирал, группа в полном составе присутствует на занятии, старший группы капитан III ранга Пикалов!

– Вольно, присаживайтесь.

Говорил он негромко, как-то по домашнему.

– Ну что ж, начнем. У всех +5, а дальше время покажет.

Несмотря на внешнюю мягкость и интеллигентность, он жестко, методично и с удовольствием к концу второго часа загнал всех в минуса.

Самоподготовку посвятили изучению картографических проекций. Ровно в 18.00 прозвенело, ничего не попишешь, распорядок дня – это основа дисциплины. Все дружно двинули по домам.

У входа в подъезд Морев встретил соседа с двумя здоровенными баулами.

– Помоги дотащить, а то уже руки отваливаются.

Тот служил командиром подводной лодки на Камчатке, и сослуживцы иногда передавали ему гостинцы. Морев волоком по коридору затащил сумку соседу в комнату.

– Что у тебя там, кирпичи, что ли?!

– Сейчас посмотрим.

Сумки были забиты под жвак – всевозможные консервы, таранька в банках, красная рыба, трехлитровый бутыль с икрой и две пятилитровые пластиковые канистрочки с шилом.

– Переодевайся быстренько и ко мне, пока бабы с работы не пришли.

Морев быстро скинул форму, натянул спортивный костюм и зашел к соседу. Комната у него была на три метра больше, но и детей у него было двое. Стол накрывали второпях, по-походному. Быстро покромсали рыбу крупными кусками, вывалили на тарелку икру из бутыля и вытащили хлеб из хлебницы. Украшала стол разрезанная на четыре части луковица. Наполнили рюмки, сосед навалил на хлеб икру с горкой и, рассматривая бутерброд, тяжело вздохнул.

– И на хрена им эта перестройка?

Морев рвал зубами кусок малосольной чавычи.

– Красиво вам живется на Камчатке.

– Ага, особенно если учесть, что, кроме этого, там больше ничего и нет. Костьми лягу, но назад не поеду.

Когда появились жены, они уже были в такой кондиции, что разгонять их было опасно для здоровья, поэтому женщины в меру возможностей посиделки облагородили. Газету заменили на тарелки, разложили приборы и принесли сок – запивать традиционный флотский напиток. Закончилась программа «Время», сосед смачно хрустел четвертинкой луковицы, телевизор начал издавать тревожные звуки, на экране появились цифры 600 и мужик в кожанке. Начиналась самая популярная в Ленинграде телепередача «600 секунд». Известный репортер Александр Незрячий скороговоркой живописал, как восьмилетнюю девочку убил отвалившийся от фасада кусок старинной лепнины, потом показали проституток из гостиницы «Прибалтийская», и те подробно рассказали, как их крышуют менты, затем был крысиный хвост в докторской колбасе и повесившийся кладовщик на заводе железобетонных изделий. Особенно озадачило скандального репортера то, что сторож был абсолютно трезв.

Сосед, с трудом сфокусировавшись на экране, прошамкал:

– Ох не кончится все это добром, вот попомнишь еще мои слова.

Приближалась летняя сессия, в учебе от испуга и непонимания постепенно перешли к познанию и после многотрудного погружения в омут науки – к просветлению. Для йогов просветление – это достижение Нирвикальпа-самадхи, видение «Я». У слушателей, правда, не у всех, просветление наступало ближе ко второму курсу. «Я» они, конечно, не видели, но к этому моменту их уже не пугала и не смешила кривизна прямой, они точно знали, что перфокарта нужна не только для того, чтоб делать на ней записи, они знали, что такое азимутальная проекция и что это любимая проекция адмирала Сойкина, а главное, у них теперь не было сомнений в том, что советский военно-морской флот – самый мощный флот в мире!

Год пролетел незаметно, летняя сессия сдавалась без эмоций. Впереди практика и переход на второй курс. Мореву присвоили очередное воинское звание – капитан III ранга. Отмечали два дня, что сказалось на сдаче последнего экзамена. Метеоролога Боба срезали на метеорологии, и он потерял надежду получить красный диплом и соответствующую денежную премию.

Слушатели второго курса, считай, выпускники, уже давно не учились, они занимались главной проблемой – проблемой трудоустройства. Наших, севастопольских выпускников-гидрографов было трое: Володя Напханюк, Коля Платанов и Саня Христопуло. Первые двое возвращались на флот, им было проще, а вот Христопуло обратно на флот нельзя было никак. Для него это превратилось в настоящий геморрой.