Ольга на кухне готовила обед, резала овощи, делала зажарку, в большом глиняном горшке поднималось тесто для пирожков. Руки у неё были заняты, но она то и дел поглядывала на часы. Скоро должны быть новости по радио.

Так уже было год назад, когда она на кухне услышала по радио о том, что подводная лодка «Таймыр» не вернулась на базу после учений. Это событие разделило их жизнь на до и после. Тогда казалось, что боль утраты не утихнет никогда. Но вот прошло чуть более года и оказалось, что жизнь вокруг идёт своим чередом. Они потеряли дорогих людей, а вокруг люди жили, работали, любили, смеялись, пели. По телевизору шли концерты и сериалы, кто-то к чему-то стремился, чего-то добивался. Постепенно это помогало им выходить из депрессии, включаться в бушующую вокруг жизнь. Потери невосполнимы, никто никогда не заменит погибших, но боль утраты стала не такой сильной и всеобъемлющей.

Молодой президент Рутин выполнил своё обещание, данное в Видяево родственникам погибших глубоководников. Он дал слово поднять лодку и дать возможность родным попрощаться со своими любимыми людьми и по-христиански похоронить их, чтоб у каждого их них была своя могила, своё земное пристанище, куда члены семьи могли бы прийти помянуть, поплакать, положить цветы.

Президент Михаил Рутин дал слово и сдержал его. Первый моряк, извлечённый из IX отсека, уже находился на твёрдой земле, предстояло идентифицировать его личность. Поэтому Ольга ждала, что в новостях, может быть, уже назовут его имя или скажут, скольких подводников ещё достали из искорёженного двумя взрывами «Таймыра».

Эфир разорвали позывные новостей «Русского радио».

– Экспертиза установила имя моряка, доставленного с борта затонувшей подводной лодки «Таймыр». Это Дмитрий Бортников, молодой лейтенант из Санкт-Петербурга, впервые после окончания военно-морского училища вышедший на учения…

Ольга уже не слышала ничего. У неё всё выпало из рук. Она застыла на месте. Да, где-то был червячок сомнения – пока не видели его мёртвым, можно было сомневаться в смерти. Теперь сомнений и надежд не оставалось. С другой стороны, после четырнадцати месяцев неизвестности хотелось увидеть его тело, приникнуть к нему и знать, что он здесь, рядом с ним, а не на холодном дне Баренцева моря, где только любопытные и прожорливые рыбы могут видеть тех, кого очень-очень ждут на берегу…

– Толик! – срывающимся голосом говорила Ольга по телефону. – По радио назвали имя первого найденного моряка. Это наш Дима…

* * *

Дмитрия Бортникова доставили в Санкт-Петербург с воинскими почестями. Из Мурманска развозили тела героически погибших моряков по всей стране и даже за её пределы: были подводники и с Украины, выпускники Севастопольского военно-морского училища. Вновь, как в войну, заголосили на Руси вдовы и сироты.

Гроб привезли в квартиру Бортниковых, чтобы семья могла проститься с ним. Сразу стали собираться люди: соседи, знакомые, одноклассники и просто сочувствующие. Приходили моряки Северного и Балтийского флотов. Знакомые и незнакомые, все теснились в их квартире, всех опалила, обожгла трагедия «Таймыра».

Ольга видела на груди Димы подаренный ею золотой крестик на счастье и удачу. Надеялась, что он будет хранить его от беды. Не сохранил…

Подняв глаза, она увидела в дверях ещё одного гостя. Она толкнула мужа:

– Посмотри, кто пришёл!

Анатолий Васильевич поднял затуманенные от горя глаза и увидел… Алёшу. Своего второго сына. Он замер от неожиданности и растерянности: как себя вести после стольких лет разлуки?

– Я вас помню, вы – мой папа, – говорил белоголовый одуванчик Алёша, он уже не был таким маленьким, каким его видела Ольга, когда вместе с мужем они на его служебной машине подъезжали к школе и из-за угла наблюдали за ним – он подрос, вытянулся. – Я помню, как мы все вместе здесь жили, я видел вас, когда вы приезжали к школе, и с этой тётей тоже, но почему-то не подходили ко мне.

– Прости, прости! – обнимал его Бортников. – Я болван, я дурак, я неправильно себя вёл, не надо было так, теперь я это прекрасно понимаю. Не говори мне «вы», говори «ты». Но неужели ты помнишь, как мы тут все вместе жили, ведь ты был совсем маленьким?

– Я всё помню. И Диму помню. Он же мой старший брат. Я не мог не прийти. Я горжусь им, я должен проводить его в последний путь. Только вы меня не гоните. И не отрекайтесь от меня.

Скупая мужская слеза пробилась у Бортникова. Слева от него лежал бездыханный его старший сын. Справа стоял, казалось бы, потерянный для него, но вновь обретённый младший сын.

– В моём классе все знают, что у меня брат погиб на «Таймыре». Я так хотел прийти раньше, но боялся, что не примете меня, Да и родители ругаться будут. Вы им не говорите, что я здесь был. И я хочу носить фамилию своего отца и брата. Это ведь и есть моя настоящая фамилия – Бортников. Я хочу, чтоб, как он – во всём быть похожим на него.

В день похорон сошёлся, казалось, весь город. Пришли тысячи людей, которые не знали Диму при жизни, но были потрясены героической гибелью моряков-подводников.

Анатолий Васильевич с Ольгой поддерживали друг друга, иначе, пожалуй, им не пережить было эти похороны. Яна, у которой свет померк в очах, когда она увидела погибшего Диму, держалась только благодаря Саше. Командование отпустило его специально, чтоб он мог похоронить своих друзей. Он был рядом с Яной, помогая ей держать себя в руках. Она была совсем беззащитна и бессильна и во всём полагалась на него.

Алёша пришёл на эти похороны со своей матерью и её новым мужем. Они тоже не смогли остаться равнодушными в этот день и вместе с ним пришли сюда.

На лафете в сопровождении почётного караула гроб с телом довезли до свежевырытой могилы. Там сказали прощальные речи, потом под гром артиллерийского салюта опустили гроб в могилу. Яна и Саша, обнявшись, смотрели, как яма заполняется землёй. Она рыдала, он, утешая её, сам едва сдерживался. Потом появился холмик на месте захоронения. Яна не хотела отсюда уходить, она хотела здесь остаться одна с Димой, но Саша её увёл. Саша, у которого за последний год появилась седина на висках, всё время был рядом с Яной, только благодаря ему она выдержала всё это.

Выйдя из ворот кладбища, Анатолий Васильевич горько сказал:

– Вот и всё. Вот и всё… И нет сына…

Это были только первые похороны. А ещё предстояло хоронить Игоря Смолякова, Рому и других сокурсников и сослуживцев Саши. А радио и телевидение называло всё новые и новые имена опознанных подводников. Некоторые, те, что пережили взрывы, ушли в IX отсек, оставили предсмертные записки.

«Старший лейтенант Евгений Матюшин написал в своей записке: «Дорогая бабушка! Прости меня за то, что не выполнил свой долг перед тобой и оставил тебя одну…» – бесстрастно сообщали ведущие новостей.

… А Яна рыдала над гробом Ромы Свиридова.

– Прости, прости меня за всё. Я очень виновата перед тобой. Мне теперь жить с этим… – Саша удерживал её, иначе она упала бы перед ним на колени. – Мы так и не написали с тобой гимн подводников…

Последним был извлечён командир подводной лодки Геннадий Ляпин. Всё по законам флота – капитан покидает судно последним.

Тем временем различные комиссии расследовали гибель «Таймыра». Вывод был убийственным: в трагедии виноват экипаж подлодки. Очень «благородно» со стороны живых – обвинить мёртвых, которые уже ничего не скажут в своё оправдание. Зато живые сохранили погоны и должности, никого не наказали, не уволили, не понизили в звании.

Почему-то моряков обвинили в том, что у них что-то взорвалось на борту. Но ведь отверстие в корпусе было с загнутыми внутрь листами обшивки, значит, действовала какая-то сила снаружи. Очевидно, чтоб ни у кого не возникало вопросов, носовую часть с пробоиной внутрь оставили на дне Баренцева моря, отрезав её от лодки, а саму лодку привели в док Росляково. Изувеченный, покорёженный взрывами «Таймыр» стоял, как ветеран боевых действий. Он вызывал уважение. Но почему-то его решили утилизировать, распилить на металлолом, или, как говорят моряки, пустить на иголки. Хотя он мог стать памятником своему экипажу, если бы его поставили в центре Мурманска.

* * *

На территории училища открыли памятную доску с именами всех выпускников училища, погибших на «Таймыре». Все офицеры и курсанты, проходя мимо, отдавали честь.

Бортников явился к адмиралу флота Валентину Крашенинникову. Именно он вручал Звезду Героя России Ольге за её отца Владимира Смолякова. А ещё раньше они с Бортниковым бороздили мировой океан на одной лодке «Любава».

– Слушай, Валентин, давай говорить начистоту, – заговорил Анатолий Васильевич без предисловий, – ради нашего общего прошлого, ради нашей дружбы, ради тех лет, которые мы провели в одном экипаже. Скажи мне честно: тебе известно, что произошло с «Таймыром»? Там большая часть экипажа – мои. Я не могу принять официальную версию о вине экипажа в гибели лодки. Я знаю своих офицеров, они все через мои руки прошли, они не могли допустить таких ошибок, они не могли погубить лодку и экипаж. Что там случилось? Что от нас скрывают, какие тайны?

После долгого молчания Валентин Степанович сказал:

– Ты прав, Толя. Тут замешана большая политика. Чтобы это понять, надо сделать экскурс в историю. Как известно, США и Англия в 40-е годы были союзниками Советского Союза, их связывал антигитлеровский договор. Но, как опять же известно, война вовсю шла на территории СССР, а союзнички не вступали в войну, выжидали, чья возьмёт. Вместо своего участия в войне стали направлять сюда своё вооружение, снаряды, порох, не забывая при этом считать нам это всё в долг – делали бизнес. Когда уже наша победа была неоспоримо близка, когда в ней не было сомнений, тогда наши союзники вступили в войну. Другими словами, примазались к нашей победе. После капитуляции Германии американцы бросились делить её богатства, а нам выставили счёт. Нам за нашу победу выставили счёт! Ещё и в золоте. У нас вся европейская часть СССР была разрушена. Мужиков не было, чтоб народное хозяйство восстанавливать, все на войне полегли. Мудрый грузин отказался платить. Сказал, что они не знают, что такое война, а у нас страна лежит в руинах, надо всё восстанавливать. Сказал, что мы воевали, а они хотят нажиться на нас – разве союзники так поступают? Наши погибали, а они купюры считали. Где их вклад в Победу? Раз они были нашими союзниками (но при этом уклонялись от своих обязательств), значит, должны понять наше положение. Сталин не дал им делать состояния на нашей беде, никому не дал нажиться за счёт советского народа. И те, кто приходил после него, также отвергали все попытки американцев заставить платить эти деньги. А потом пришёл к власти ставропольский тракторист… – у адмирала слетело с уст крепкое мужское словцо. – Власть он получил, но мозги-то у него трактористские остались, а кругозор – сельский. Дальше своего носа не видел. Вот и подписал приснопамятный президент Куклачёв обязательства выплатить Америке сталинские долги да с процентами за 40 лет и ещё всякие пени с неустойками и штрафными санкциями и царские долги туда же… Посадил страну в долговую яму на долгие годы. А после распада Союза все республики отказались от активов и пассивов бывшей страны, передав всё России. Россия стала правопреемницей СССР. И получила на свои плечи выплату долгов Америке. На десятилетия, на несколько поколений россиян было возложено бремя расплаты за предательство национальных интересов (или просто глупости) Куклачёва.

Крашенинников сделал паузу, перекладывая какие-то документы у себя на столе, потом продолжил:

– А теперь вернёмся к «Таймыру». Как ты знаешь, там, на учениях, испытывали новые торпеды, которые, собственно и были на борту «Таймыра». Тут же и «наблюдатели» появились, очень уж им хотелось на наше новое оружие поглазеть. Тут и произошло столкновение. Точно сказать, что именно там получилось, могут только моряки оставшейся в живых субмарины, но они будут молчать. Наши уже ничего не скажут… Остаётся только предполагать. Точно известно лишь одно: перед взрывами Ляпин запросил у руководителя учений «добро» на пуск торпеды. С флагмана стрельбу разрешили. Очевидно, была выполнена команда «Товсь!» – торпеда находилась во взведённом состоянии и была готова вырваться из открытого люка торпедного аппарата. Скорее всего, команду «Пли!» командир не успел отдать, произошёл какой-то внешний удар, люк заклинило и торпеда взорвалась внутри лодки, возможно, сдетонировали остальные. Предполагается, что взрыв торпеды – это был первый, несильный взрыв, а сдетонировавшие остальные торпеды – это второй, мощный взрыв. Что касается удара – либо столкнулась чужая лодка с нашей, либо у них сработала автоматика, когда у «Таймыра» открылся люк торпедного аппарата и он готовился к пуску торпеды – может быть, это было расценено как нападение, угроза и автоматически сработали фотоэлементы, выпустив свою торпеду в качестве упреждающего удара. Ну и далее – та, невыпущенная, торпеда разорвалась в торпедном аппарате, огненная струя создала внутри лодки избыточное давление, способное разорвать сверхпрочный корпус или заставить сдетонировать другие боезаряды. Теперь мы можем только строить предположения, правды никто не узнает. Однозначно можно сказать одно: они не хотели торпедировать нашу подлодку. Произошла трагическая случайность, или ошибка экипажа, или сбой в работе автоматики – не знаю, что, но не хотели они губить нашу лодку. Свидетельством тому является то, что тут же явился к нам… не будем называть имена, назовём его так: некий руководитель некоей спецслужбы и в ногах у нашего Рутина валялся, умоляя его не делать скоропалительных выводов. Он признавал, что это – трагическая ошибка, по вине американской субмарины погибла наша лодка, но это было сделано непредумышленно. Это дело получило большой резонанс во всём мире, все жаждали правды, чтоб наказать виновных. Именно поэтому этот некто, боясь разоблачений, обвинений и признания головотяпства и профессиональной несостоятельности офицеров американского атомного подводного флота, пытался любой ценой отвратить возмездие и заставить замолчать – попросту говоря, купить наше молчание, чтоб не выплыла правда об истинных виновниках трагедии. К тому времени Рутин знал, что все на лодке погибли во время взрыва и в течение нескольких часов после него. (Когда «Таймыр» подняли, экспертиза установила, что лодка за 6–7 часов после взрыва полностью заполнилась водой). Спасать было некого. И только потому, зная, что ребят уже не спасти, Рутин согласился на просьбу американца о неразглашении этой информации, поставив взамен условие: списать с России долги, которые повесил на страну Куклачёв, обязав её выплачивать их долгие-долгие годы. На том и договорились: они снимают с нас долги, а мы никому не говорим об их роли в гибели «Таймыра». Как ты уже знаешь, Рутин умеет держать слово. Журналисты разнюхали к тому времени уже кое-что, в одной газете появилась фотография американской подводной лодки в доке на ремонте после столкновения (очевидно, она-таки прошлась по касательной по корпусу «Таймыра»), но сразу же прикрыли эту информацию, не дали ей распространиться, а репортёра, давшего это сообщение, уволили.

– Да-да, я видел это фото, знаю эту историю, – рассеянно подтвердил Бортников. – Значит, наших ребят продали?

– Пойми, Толя, там уже в первые часы не было живых! Неужели ты думаешь, что стали бы так вольно обращаться с их жизнями, если была бы хоть малейшая надежда на то, что живы? Ведь они даже сигнала SOS не дали! И когда лодку привели в Росляково, явно было видно, что все дыхательные аппараты СДС на месте – они ими не воспользовались. Толя, они погибли сразу, в первый же день! Спасать было некого. Мы с тобой старые служаки, мы – солдаты Родины, и я хочу сказать тебе как солдат солдату: Рутин поступил по-государственному. Он не пошёл по воле эмоций, а сделал так, как выгодно России. Он избавил наш народ от многолетнего ярма. Теперь эти деньги останутся у нас в стране и пойдут на благо нашего народа. А что было бы, если бы он не пошёл навстречу американской стороне? Ну, покричали бы мы на всех углах и перекрёстках, обвиняли бы их, заклеймили позором, проклинали. И что дальше? В мире бы повозмущались, пошумели, потом утихомирились, забыли, занялись своим проблемами, а мы бы остались наедине со своими. Американцы послушали бы наши обвинения, а потом спокойно напомнили нам, что пора оплачивать свои долги. Пойми, Толя, Рутин поступил мудро, в интересах государства. Ты думаешь, у него сердце не болело о наших подводниках? Или у меня сердце не болит о наших ребятах, когда я сейчас говорю об их смерти? Но я не знаю, как бы я поступил на его месте. Возможно, и не смог совладать с эмоциями, а он поступил мудро, по-государственному. Он не стал, как баба-истеричка, кричать на весь мир, обвинять и проклинать, а нашёл конструктивный выход из этой ситуации. Давай-ка выпьем за помин души наших ребят, – Валентин Степанович достал из сейфа бутылку коньяка и две коньячные рюмочки. Налил себе и Бортникову. Они выпили, не чокаясь и не закусывая. Горько им было поминать своих младших коллег…

– Я всё понимаю, – сказал Бортников, – я – солдат Родины, я знаю, что всё, что мы делаем, должно быть в интересах Родины. Я сам учил своих курсантов и своего сына самопожертвованию во имя Родины, готовности отдать жизнь за неё и чувству долга, которое у офицера превыше всего: жизни, здоровья, семьи, личных интересов. Мы присягу даём на верность родине и готовы отдать жизнь за неё. Я даже могу понять, если в государственных интересах было продать тела и души наших ребят. Но я не могу понять, зачем продали их честь?! Зачем на весь мир объявили, что они виновны в гибели атомохода?!

– Таковы были условия договора, – ответил Крашенинников и разразился грубой нецензурной бранью. – А всё потому, что Куклачёв и ему подобные уже давно оптом продали и нашу честь, и страну, и армию, и флот. Ему-то это не помогло, его, как паршивого кота, прогнали грязной метлой, он не ожидал, что так быстро потеряет власть. Правда, на смену ему пришёл экземпляр не лучше. Вот за их глупость и предательство мы и расплатились ребятами с «Таймыра». И ещё долго будем расплачиваться за предательство этих ничтожеств. Они нам столько дерьма после себя оставили! Кстати, ты заметил, Сталина бесконечно ругают, Брежнева высмеивают пародисты, а ведь они всё делали для укрепления обороноспособности страны, они никогда не предавали интересов своей страны, они не унижали армию и флот. Они не шли на поводу у иностранных государств и не подписывали невыгодные для нашей страны договора. Они умели заставить зарубежных лидеров уважать нашу страну. А теперь нам внушают, что они были плохим, смешными и так далее. Хотят, чтоб мы всё забыли. Ладно, Толя, ты расскажи о себе. Слышал, у тебя счастливая семейная жизнь?

Анатолий Васильевич кивнул.

– А сын на каком курсе? Или уже окончил училище?

– Сын был на «Таймыре»… Нет у меня больше сына…

– Прости… Что ж ты сразу-то не сказал?… Давай за твоего Диму выпьем. Помню я его, красивый парень был, ему бы в артисты пойти, чтоб на телеэкране светиться… – И, чтобы отвлечь Бортникова, он заговорил о другом. – А мой на Дальнем Востоке служит, уже внуку год и два месяца, да, внук у меня уже есть, Данилка. А у дочери уже большая девочка, Лиза, она здесь, в балетном училище учится. Дочка с мужем на Севере, он тоже служит на подлодках, скоро по выслуге лет пойдёт на пенсию, они приедут сюда. Семья воссоединится.

Вдвоём они осушили едва ли не всю бутылку коньяка. Оба они были настолько взволнованы, что хмель почти не брал их.

– Я пережил смерть сына, – говорил Бортников, – и живу дальше. Никогда не думал, что такое возможно. У меня не случилось ни инфаркта, ни инсульта, я продолжаю жить. Его нет, а я живу…

– У тебя же есть ещё один сын? – осторожно спросил Крашенинников.

– Да. Как ни сопротивлялась этому моя бывшая супруга, мы с ним наладили отношения, он снова на моей фамилии. Мечтает продолжить династию. Только вот не знаю, после такой потери… Он же у меня один остался. Не хотелось бы им рисковать, – помолчав, Анатолий Васильевич с горечью сказал: – Дима первый раз в море вышел после училища, первое погружение – и всё…

Крашенинников разлил по рюмкам оставшийся коньяк и сказал:

– Я понимаю тебя, Толя, твою боль. Я сам отец. У меня сын и зять тоже служат на подлодках, в любой момент всё может случиться. Поэтому я тебе говорю не как адмирал флота, не как чиновник, а как твой коллега-подводник. Ради нашей дружбы, ради нашей совместной службы на «Любаве» поверь мне: это было по-государственному. Рутин впервые после предшественников принимает мудрые решения в пользу нашей страны, нашего народа. И не думай, что жизни ребят на «Таймыре» продали – абсолютно точно известно, что все они погибли в первый же день, в первые же часы после взрывов. И только когда Рутин удостоверился в этом, он подписал документы. Это по-государственному. Давай за ребят, за твоего Диму…

* * *

Каждый раз, когда Саша приезжал в Петербург, он шёл на кладбище навестить своих друзей. Перед этим он заходил к Яне, чтоб вдвоём пойти к последнему пристанищу тех, кто погиб на «Таймыре». Встречаясь, они вспоминали былые дни, когда беззаботно проводили время вместе. Саша рассказывал Яне, как они ещё детьми приходили в их квартиру и Димина бабушка всегда с радостью встречала их, кормила, делала с ними уроки, водила их в музеи и рассказывала им много интересных историй. Она очень любила Диму, тогда ещё единственного своего внука, который рос без матери, потому и принимала у себя дома его друзей, чтобы не шлялись по улицам и подворотням, а были у неё на глазах и она могла контролировать их.

– Вот так было, – подытоживал Саша. – А какие пирожки Мария Николаевна пекла! Я так любил сюда приходить, мои родители всё время на работе, маме некогда было печь, а сюда придёшь, тут такие запахи – корицы, ванили, свежей сдобы… А теперь никого нет: ни бабушки, ни Димы, ни Ромы…

Такие воспоминания болью отдавались не только Саше, но и Яне. Как много родных могил появилось у неё на кладбище! Сначала это был только символический памятник её предкам, погибшим в море. Потом добавились могилы дяди Игоря, Димы, Ромы и других подводников, погибших вместе с ними на «Таймыре». Яна с Сашей обязательно подходили к каждому из них, похороненных на этом кладбище в Санкт-Петербурге, отдавая дань их мужеству. Все они ушли из жизни такими молодыми!

Возле памятника Роме выросли два свежих холмика. Его родители не вынесли смерти единственного сына. Памятника у них не было – некому было его поставить, ведь у них никого не осталось.

– Надо непременно Ромкиным родителям памятник поставить, – сказала Яна, оставляя цветы на его могиле. – Это мой долг, я обязательно это сделаю.

– Вместе сделаем, – сказал Саша, – это и мой долг тоже.

Они помолчали, стоя у могилы друга. Яна спрятала лицо на плече у Саши, чтоб не выдать своих слёз. Понимая это, он обнял её.

– Вы хотели с ним писать гимн подводного флота. Ты напишешь его? – спросил Саша.

– Сначала я хотела написать и посвятить его Роме. Но потом отказалась от этой мысли. Пусть другие пишут. А я собиралась это сделать с Ромой и ни с кем больше не буду это делать. Хоть в этом не изменю ему.

Они, не торопясь, пошли по аллейке, и Саша смущённо заговорил:

– Яна… Ты… ну, когда мы собирались… раньше… это… вот… как бы… ну, ты ничего не замечала?

– В каком смысле? – не поняла Яна.

– Как бы тебе сказать… насчёт меня – ничего не замечала? Наверное, скажешь – не обращала на меня внимания?

– А что я должна была заметить? Ты же всегда молчал. Стеснялся, наверное.

– Вот-вот, молчал. Боялся при тебе слово сказать. Потому что был влюблён в тебя. Безумно и безнадёжно.

Яна с удивлением обернулась к Саше.

– Ты был влюблён? В меня? А почему я об этом только сейчас узнаю?

– Я же всё видел. Рома тоже был в тебя влюблён, а тебе нравился Дима. Потом, вроде, у вас появилась взаимность. Я не мог вмешаться, Рома и так страдал от неразделённой любви, зато с Димой у вас было всё хорошо. Ради друзей я молчал.

Они подошли к могиле Димы. На памятнике рядом с датами жизни написали: «Погиб на атомной подводной лодке «Таймыр». А далее было помещено стихотворение Яны:

Яна положила к подножию памятника красивые ярко-алые розы. Они долго молча стояли у могилы Димы. Потом потихоньку пошли, пытаясь справиться с тяжёлым, гнетущим чувством, которое не покидало их после потери друзей.

Пахло дождём.

После долгого тягостного молчания Яна вдруг спросила:

– Саша, ты сказал, что был влюблён в меня. Но сказал это в прошедшем времени. А что же сейчас?

Он остановился, взял её за руку и, глядя ей в глаза, произнёс:

– А сейчас я люблю тебя ещё сильнее и ещё безумнее. И очень бы хотел надеяться, что не безнадёжнее…