Вообще-то, когда я поздно ложусь спать, стараюсь не смотреть на часы. Не хочу знать, что отдыхать осталось так мало. А когда начинает трезвонить будильник, я готов на все, лишь бы не открывать глаза. Поэтому я стараюсь не смотреть на часы, когда поздно укладываюсь в постель. Вот и в тот день или, вернее сказать, ночь, после того, как мы с Дымовым сделали операции, я приплелся к дому Важи и посмотрел на серую полоску горизонта. Конечно, я подумал, что через пару часов нужно идти в часть на службу и все-таки на часы не посмотрел. Не так обидно будет, решил я, когда проснусь, ведь можно себе внушить, что спал не каких-то два-три часа, а пять-шесть. А это уже кое-что. Короче, вошел я в квартиру, тихонечко прошел к себе. Хозяин дрых как сурок и постанывал – нажрался, значит, на поминках.

Я быстро разделся и перед тем, как нырнуть под одеяло, еще успел посмотреть на горы: ледники уже отсвечивали темно-синим, мало времени осталось для сна. Я закрыл глаза, в голове шумело, в голове всегда шумит, стоит остаться наедине и к себе прислушаться. Если к себе повнимательнее прислушаться, не только в голове шумит, но и веки тяжелые, и на языке ощущается какой-то привкус, но как часто я к себе прислушиваюсь? В общем, закрыл я глаза и вроде бы заснул, но зазвонил будильник, чтоб ему провалиться, бездушный механизм. Важа загремел на кухне чайником, пришлось подниматься. Я прошел в ванную и посмотрел в зеркало. Ну и рожа уставилась на меня, как с перепоя недельного. А мне от усталости, наверное, все стало до лампочки. С перепоя, так с перепоя, пусть думают, что хотят. Вон, Кешик бродил по части постоянно пьяный или с похмелья, и ничего, никому в голову не приходило сделать ему замечание. Я быстро умылся, чай пить не стал, хотя Важа уговаривал. И вообще, никого не хотелось видеть. Я вывалился на улицу, посмотрел на горы – ледники сияли, да и день, несмотря на осень, выдался на славу. Меня в тот момент накрыло какой-то волной, легкой, как порыв ветра, я прошептал: «Что-то будет». Часто у меня бывало такое. Вот просыпаешься утром, или в течение дня образуется момент из нескольких секунд, когда я сам себе предоставлен, и вдруг так явно чувствуешь, что вот-вот что-то произойдет, и губы шепчут: «Что-то будет». И тогда у Важиного подъезда я прошептал: «Что-то будет». Обычно, после того, как мне после всех испытаний разбили голову, я стараюсь отогнать эти мысли, потому что после этих «что-то будет» всегда случается плохое, но с некоторых пор не стал. Прочитал у Сильвы в романе «Когда хочется плакать, не плачу», как у одного из героев такие же возникали ощущения, и как он гнал их от себя словами: «Ты трус, ты просто боишься» или что-то в этом роде, уже не помню. Так вот, я понял, что лучше ничего не гнать от себя, пусть что-то будет, пусть произойдет, а то, как начнешь выгребать против течения, получится гораздо хуже. Вот я и не стал отгонять эти мысли: будет и будет, черт с ним, с этим «что-то будет». Пошел к остановке, успел втиснуться в автобус, и меня так в нем придавили, что я даже закрыл глаза. Оказывается, когда глаза закрыты, то обостряются другие чувства: обоняние, слух и так далее. Я закрыл глаза и только вдохнул в себя воздух салона, как меня чуть не вырвало, столько в воздухе оказалось винного перегара, табачища, запахов переваренного лука и всяких специй. Нет, в такой атмосфере я не мог заснуть.

Когда я прошелся по нашей дороге, что выложена плитами, немного взбодрился. И все равно вид у меня был неважный, потому что Воронин, как только меня увидел, тут же подозвал к себе:

– Что с Вами? – спрашивает.

Ну что было ответить этому дебилу, не объяснять же, что да как.

– Занимаюсь медитацией, – говорю.

Воронин как взъерепенился, будто я ему ударил в пах ногой:

– Он, видите ли, ученый, он нас за дебилов держит! Вы что дурака валяете, лейтенант?

– Старший лейтенант, – поправляю его.

Воронин махнул рукой и помчался к рубке. А я повертелся немного возле наших лоханок и думаю, не пойти ли мне в город в кино? Если спросят, скажу, что ходил по поводу годовой заявки на медсклад. Даже не стал заходить в кабинет, прошел мимо, потом перелез через брекватер, по песку добрался до первых домов Набады и вошел в автобус на конечной остановке.

В салоне уже было посвободней. Я даже сел у окна. Когда проезжали мимо штаба, старался смотреть вовсю, чтобы увидеть кого-нибудь из офицеров, не то увидят первыми меня и пойдут слухи, что только получил звание и уже в день боевой подготовки по городу разъезжает. А если я первый увижу, то можно упредить или быть во всеоружии, когда начнут навешивать дело. Но еще я понял, что шляться по городу действительно не стоит. Поэтому я просидел на своем месте в течение всего маршрута и вышел только на конечной остановке, на центральной площади возле кинотеатра. Я сразу понял, что фильм кассовый – хоть и утро, у входа в кинотеатр роилась огромная толпа, еще понял, что фильм индийский. В здешних краях индийские фильмы дают самые большие сборы. Местные валят толпами, как на демонстрацию. Приносят с собой стулья, выгоняют из кинотеатра всех женщин и ждут, когда на экране начинает вертеть задом и по-птичьи петь индийская красавица, вот тогда в зале начинаются сплошные вопли:

– Титу! Титу! Вах-вах!

Что значит: «Спасите, спасите, вах-вах!».

И такое сопровождение весь фильм. Но билет я достал, только подошел к кассам, как какой-то грузиненок сунул мне билет и говорит:

– Три рубля.

Я не стал торговаться, сунул пацану трешку и вошел в фойе. И угораздило меня пойти именно на этот фильм! Всегда в кино ходил без эксцессов. Правда, на индийские фильмы я попадал крайне редко, раз или два. А тут… Вхожу в зал, начинаю разыскивать свое место. Разыскал, а на нем уже сидит биджо и курит. Я ему говорю: «Освободи место, это мое».

– Э-э, дорогой! Место твое не твое, уже занято.

– Извини, друг, но у меня билет, вот, смотри.

Грузин повел своим носом и говорит:

– Мой билет тоже на это место.

– Покажи, – не отстаю я.

– Я его потерял, – отвечает биджук и затягивается сигаретой.

Ну, думаю, сейчас дым мне в лицо выпустит, а я ж в форме. Не морду же бить этому козлу. Развернулся и пошел к контролеру. Нашел пожилую грузинку, говорю, так, мол, и так, заняли место. Контролер в ответ:

– Уже поздно! Садитесь, где хотите.

Пришлось искать свободное место, естественно, такое нашлось в самом конце зала, почти на последнем ряду. Но все равно я не жалею, что пошел в кино: как только пошли эти обезьяньи танцы с птичьими песнями, я так заснул, что меня кто-то потормошил после окончания фильма. Я открыл глаза, вижу – зал пустой, все разошлись. «Ну и отлично, – подумал, – хоть выспался».

Время – почти обед, значит, уже можно через какой-то час по городу в форме шастать, я выспался, что еще нужно? В части прикрытие есть – я на медскладе. Я-то знаю, что на медскладе нет телефона, а пешком Воронин ни за что не потащится по проселочным дорогам. Да к тому же почтенные провизоры из чувства профессиональной солидарности пошлют его, куда подальше, если все-таки припрется на медсклад с вопросом обо мне, пошлют, чтоб с меня потом содрать поллитра «шила». Мерзавцы. Ну да ладно. Пошел я пить кофе к основанию этой самой то ли церкви, то ли мечети. Что мне всегда нравилось, так это то, как местные умеют варить кофе. Стою под эвкалиптом, которому лет сто, не меньше, и потягиваю кофе. Вижу, нарисовывается на горизонте боцман Чачава. Видимо, дал двести рублей, чтоб домой отпустили в будний день. Что я, не врач, что ли, чтоб не понять по внешнему виду боцмана, что «химия» в течение двух лет на него положительно, в смысле перевоспитания, не повлияла. Как любой врач, я много внимания уделяю внешнему виду. Жорик сильно сдал, под глазами отеки, волосы всклочены, не брит. Я еще подумал, что сейчас боцман заметит меня и потащит в духан. Так оно и вышло. Только Жорик потащил меня не в духан, а в дом к каким-то баптистам.

– Пошли к Божьим людям, – говорит мне.

Я еще подумал: «Как интересно». И пошел. Сначала шли по улочкам, по которым я ни разу за два с лишним года службы в Поти не ходил, потом на самой окраине города постучались в какой-то дом. Открыла старушка и все крестила нас, когда мы входили. Старушка знала боцмана, поэтому нас ввели сразу в дом.

– Вообще-то они незнакомых не впускают, – прошептал мне Чачава.

Я понял, что Жора здесь не первый раз и что он уже ищет пути к Богу. Созрел.

Сели на лавке и эти богомольные старушки налили нам вина, а потом отличного чая. Я попытался завести разговор о сущности религии, ну чему нас еще учили по христианству: Иуда, Христос. Но старушки, не меняя выражения на лицах, стали петь псалмы своими треснувшими голосами. Мне стало стыдно, что в этом деле я полный «чайник», ничего не знаю, ничего не понимаю. Старушки перекрестились и куда-то ушли.

– Стыдно, – сказал я боцману, – как будто они гораздо выше меня. Конечно, я же Библию не читал.

– Проблема? Ха! – отозвался боцман. – Счас!

И вышел в соседнюю комнату. Вошел через некоторое время с томиком Библии канадского, как я потом понял, издания в руках и сказал:

– Засунь в карман.

– А как же это? – не понял я и указал на дверь, за которой скрылись старушки.

– Они мне дают книги читать. Но помалкивать нужно, когда вернутся.

Старушки скоро пришли, посидели с нами еще немного, и все крестили нас и бормотали что-то себе под нос. Мы стали прощаться. На улице я начал о книге:

– Ты сказал им?

– Да они, док, из ума выжили, дают мне книги, а назад не просят.

– А чего ты у них ошиваешься?

– Да по хозяйству кое-что делаю. Они мне наливают.

– Ты не боишься, что проклянут тебя?

– Кто был ТАМ, – боцман указал куда-то за гору, как я понял, там, значит, на «химии», – тот ничего не боится.

Я не стал с боцманом спорить. Открыл Библию наугад и прочитал: «М.7.12. – Широки врата, ведущие в погибель. М.7.13. – Узки врата, ведущие в жизнь».

Я посмотрел дальше: «М.13.12. – Ибо кто имеет, тому дано будет, и приумножится; а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеется».

Ну, конечно, что мне могло попасться, только такое, нет бы, первое, что я прочитал бы в Библии, было о хорошем. Опять нравоучения.

В общем, настроение у меня испортилось. Я попрощался с боцманом и поплелся в часть. День выдался солнечный, видимо, один из последних, вот-вот должна была начаться полоса штормов.

В части никого из офицеров не было. Я пошел на баржу, разделся и стал принимать солнечные ванны. Что меня ждало впереди? Ничего. Вот такое ежегодное прозябание от сезона до сезона, пока что-то не случится. Тут меня вызвали по трансляции к рубке дежурного. Я поднялся и, как был в плавках, пошел на пирс. По пути попался матрос:

– Не знаешь, чего меня вызывают? – спросил матроса.

– Вас ожидает какой-то лейтенант медицинской службы, грузин.

Я посмотрел в сторону рубки, точно, там прохаживался лейтенант, морду которого я помнил еще по «системе». Был такой, на два курса моложе меня, все в машину марки «Волга» черного цвета садился у нашего общежития под подпольным названием «Пентагон».

Я уже понял, что это мой сменщик. Понял и вспомнил разговоры с Жорой Мчедией. Понял, что мне удача подарила шанс, что в госпиталь биджо сразу после «системы» не попал, связей не хватило, что его на мое место сажают, чтоб подождал, пока Мчедия устроится, тогда и его переведут. Понял, что я могу, наконец, выбирать место службы, что могу от этого старого гипертоника требовать – не особо, но все же…

Так и получилось. Теперь я служу в Севастополе и без всяких замечаний по службе, ведь я прошел хорошую школу и знаю, как надо служить…

г. Севастополь, 1989 г.