Вечером мы сидели, по обыкновению, вокруг костра, и Георгий Александрович повествовал о своих похождениях в Восточном Саяне. Мне это было особенно интересно, поскольку в студенчестве я тоже побывал там, правда, совсем по другому делу: штурмовал в числе нескольких десятков таких же новичков две вершины – Братчанка и Трёхглавая, чтобы выполнить норматив на значок «Альпинист СССР». Это были самые простенькие горки высотой всего два с половиной километра, категории «единичка Б», туда не брали с собой практически никакого снаряжения, кроме ледоруба и репшнура для связки. Через несколько дней, без проблем взойдя на оба пика, мы вернулись в город, и судьба больше не приводила меня в те края. В памяти сохранились оставшиеся внизу и разбегавшиеся от нас во все стороны острые, как ножи, хребты, укрытые снегом, а над ними густо-синее небо, да дома на полке до сих пор лежали два обломка гранитов, захваченные с этих вершин. Гусаров же проработал в Саянах лет тридцать, повидал много чего, и гор таких покорил множество – не ради нормативов, а в ходе обычных съёмочных маршрутов. Мы сами просили его поделиться воспоминаниями, и послушать было что.

Он был, пожалуй, одним из последних осколков того легендарного поколения геологов, которое, по умолчанию обладая обширными профессиональными знаниями, умеет всё и в походной жизни: седлать и навьючивать лошадей, разжигать костёр под ливнем, кипятить воду для чая в котелке из бересты, печь хлеб, проходить на лодке шиверы и пороги, при встрече с медведями убеждать их не трогать людей и идти своей дорогой, узнавать по едва заметным приметам погоду на завтра или даже на два-три дня вперёд… А ещё он умел изготавливать прекрасные ножи из рессорной стали и дарил их всем, кто ему понравился. Помимо того что для каждого геолога такой нож был очень ценным практическим подарком, он представлял собой и достойный особой гордости знак признательности от известного и всеми уважаемого человека. Таких могучих «зубров» осталось совсем немного, и я был очень рад, когда главный геолог экспедиции Захарченко на весь сезон прикомандировал его к моему отряду.

Гусарову перевалило чуть за семьдесят, он был нетороплив, основателен и уверен в себе, обычно оставался серьёзным, почти суровым, однако мог и удачно пошутить. С виду он казался грузным, но ещё бодро ходил по горной тайге и ездил в поле не ради заработка, а просто не представлял себе другой жизни. Собственно, он и посоветовал мне разбить лагерь на этом берегу Арсинды, хотя участок работ находился на другом, вблизи русла. Аргументы Георгия Александровича я счёл неоспоримыми и как начальник отряда принял решение обосноваться здесь.

Так вот, мы сидели у костра, когда в сумерках за деревьями послышалось урчание мотора, потом по соснам полоснули лучи фар, и через минуту к палаткам подъехал легковой уазик. Из него вышли главный инженер экспедиции Белкин и его водитель Димка Назаров. Визитов начальства, тем более внезапных, не любит никто, а меня почему-то по рации не предупредили. К тому же Белкин, едва вылез, в ответ на моё приветствие сразу начал допрос:

– Самовольничаешь? Почему лагерь до сих пор на этом берегу?

Диспозиция у нас с ним была такой, что доставляла обоим постоянное уязвление самолюбия. Белкин Сергей Иванович был на семь-восемь лет моложе, но, хотя моим непосредственным начальником не являлся, считал себя вправе называть меня (как, впрочем, и всех, кто подчинялся ему по работе) на «ты» и только по имени. Мне такая фамильярность с его стороны претила, и я, не высказывая ему прямо свою претензию, чтобы слишком явно не обострять отношений, с простодушным видом человека, не разбирающегося в правилах субординации, общался с ним в том же духе, но чуть помягче: «Ты, Сергей Иванович…» – и было заметно, что его это коробило. Тем не менее он меня не поправлял – возможно, опасался, что если потребует обращения к себе на «вы», то я потребую того же, и он окажется в положении проигравшего. Вот так мы и состязались в причинении друг другу неприятных ощущений.

Впрочем, свою должность Белкин исполнял блестяще. Невысок и худощав, всегда энергичен и бодр, он держал в уме всё, что происходило на полевых участках, а их у нас насчитывалось около десятка; знал на память фамилии всех рабочих, даже тех, кто устроился лишь на один сезон; распоряжался всеми передвижениями транспорта: кому, куда и зачем ехать сегодня, а кому завтра… Несомненно, ему нравилось дирижировать таким большим, многоголосым оркестром, но из этого вытекал и его серьёзный недостаток: приходя на утренний сеанс связи с полевыми партиями, он любил подолгу рассуждать в эфире о том, что и как лучше сделать, растолковывал буровым мастерам и механикам элементарные вещи, которые они и так знали, и этим отнимал много времени у тех, кто уже давно готов был приступить к работе, но вынужден был дожидаться своей очереди на связь.

А с лагерем получилось так. Форсировать Арсинду на «Уралах», которые привезли нас сюда вместе с нашим бутором, конечно, было можно, но эта речка шириной всего метров тридцать имела весьма сварливый характер: после дождей она быстро вспухала, становилась бурной, мутной и несла в стремительном потоке кусты ивняка, черёмухи и даже стволы берёз и лиственниц с корнями, упавшие с подмытых берегов. Затаборившись на том берегу, мы рисковали оказаться надолго отрезанными от «большой земли», тем более что после работ на Арсинде у нас планировалась поездка на другой участок – Карчедаг. Была вероятность потерять много погожего летнего времени в ожидании спада воды. А так, пока её уровень был низким, мы каждый день переправлялись туда и обратно на вездеходе ГАЗ-71, а на случай высокой воды у нас была резиновая лодка. Белкин же по радиосвязи категорически настаивал на переносе лагеря за реку, чтобы не рисковать ежедневно вездеходом и не расходовать горючее. Однако я не подчинился, на крайний случай держа в запасе ссылку на искушённого в таких ситуациях Гусарова. Кроме того, я был уверен в нашем вездеходчике Олеге Морозове и надеялся, что посреди реки он не разуется и не заглохнет. Да и зачем нам тогда вездеход, если он будет половину лета стоять как памятник?

Но всё это объяснять Белкину я не стал – не хватало ещё на ночь глядя устраивать дискуссии на виду у всего лагеря. И сказал примирительно, постаравшись не «тыкнуть»:

– Предлагаю об этом поговорить завтра. А сейчас прошу к столу. Люба! Осталось там что-нибудь поесть?

Надо было немного охладить воинственный настрой Белкина, а за ночь он остынет, и можно будет спокойно ему всё объяснить.

– Да, Виктор Михайлович, – откликнулась таборщица, молодуха из местных лет тридцати, в туго повязанном на голове и вокруг шеи платке, хлопотавшая под кухонным навесом. – Сейчас я, быстренько.

Белкин и сам сообразил, что выступил со своим недовольством не ко времени.

– Ладно, – сказал он уже почти добродушно. – Дима, принеси там из машины…

На столе появилась бутылка водки. Что бы из себя ни изображал любой начальник, но, даже приезжая к полевикам с инспекцией, угостить их он был обязан. Одной бутылкой пять-шесть человек допьяна не напоишь, а уважение им окажешь. Это укрепляет авторитет. Люба налила приехавшим ещё не остывшего борща, нарезала хлеба, испечённого ею под руководством Георгия Александровича в сложенной им из привезённых кирпичей печке, поставила кастрюлю с компотом из сухофруктов. За столом собрался весь инженерно-технический контингент отряда – кроме меня и Гусарова, геолог Вася Корнеев и геофизик Илья Лапотовский. Чуть позднее, закончив возиться с двигателем, подошёл Олег. Четверо наших рабочих – студенты, устроившиеся подзаработать летом, – тоже было слетелись на огонёк, но Вася намекнул им о неуместности их присутствия на «производственном совещании», и они ушли в свою палатку расписывать «кинга».

– Не ждали вас, а то бы получше встретили, – сказал я, когда выпили по первой. – Правда, мяса нет, одна тушёнка, а рыба клюёт плохо. Зато у нас Люба такие пироги печёт – лучше всяких ресторанных поваров.

– Ну уж вы скажете, – засмущалась Люба.

– Да рыбы тут давно нет, – подхватил Белкин. – В низовьях лесные участки распродали частникам, вроде как для охоты, а они ещё и речку перегораживают сетями. Хариус с ленком на нерест идут, а сюда не доходят. Вот раньше, когда мы в этих краях работали, рыбы полно было. И зверь тут, кстати, ходит. Или среди вас охотников нет?

– А с чем охотиться, Сергей Иваныч? – спросил Гусаров. – Карабины в поле нам перестали выдавать, а то террористы, видите ли, могут ими завладеть. Ну какие здесь террористы? А если кто охотой не увлекается, он не будет себе личное ружьё покупать, чтобы три раза летом выстрелить.

Лапотовский, на которого даже капля водки действовала быстро, подал голос:

– Да всё можно сделать… Если, конечно, шевелиться немного. Поехать к местным в посёлок, там охотники точно есть. Купить у них. Или хотя бы просто говядины или козлятины. За живые деньги всё продадут…

Это был булыжник в мой огород. Илья, мой ровесник, – единственный в отряде, кто постоянно досаждал мне насчёт питания: мол, какой ты начальник, если не можешь отряд накормить, в тайге живём, а лопаем тушёнку да скумбрию в томате. Он был прав только в одном: конечно, в посёлке и мясо бы нам продали, и рыбу, потому что наличность там мало где можно заработать, почти все натуральным хозяйством живут, а при каких-то деньгах бывают только пенсионеры. Но до него довольно далеко, бензина же в оба конца на вездеходе уйдёт немеряно. Заправки там точно нет, она в леспромхозе, до которого ещё пилить да пилить. Я ему десять раз об этом говорил, но всё без толку.

– Ну, с голоду ты ещё ни разу не помер, – оборвал я его. (Надоел, честное слово!) И пообещал через стол: – А вообще могу тебя туда в командировку послать, но только пешком. Пока погода стоит, вездеход нужен каждый день. А тебе сорок километров туда да сорок обратно – два раза плюнуть. Студента дам, чтоб не скучно было, вдвоём больше принесёте.

Илья начал что-то возражать, но вклинился Белкин.

– Это вы без меня разберётесь, – прекратил он нашу перепалку. – А с карабинами – сами знаете, это не наше решение, сверху распоряжение пришло. Ну, завтра посмотрим, – непонятно закончил он. И разлил остатки.

После водки он совсем подобрел и стал говорить, что к нам заскочил только переночевать, а вообще-то едет на месторождение, которое было разведано неподалёку отсюда лет двадцать назад. Я знал о нём, но работал тогда в другой конторе и в других краях. Разведку закончили и ушли на другой объект, а теперь вдруг было решено готовить месторождение к разработке. И вот ему надо съездить туда и кое с чем определиться. А пока он был добрым, я напросился поехать вместе с ним.

– Задачи свои в отряде все знают, без меня завтра справятся, – убеждал я. – А мне хотелось бы походить там, руду посмотреть, породы поколотить. У нас ведь здесь похожее рудопроявление. Может, какая мысль полезная в голову придёт.

– Не возражаю, – благодушно произнёс Белкин. – Но раз уж я здесь, проверим завтра твоё хозяйство – пожарную безопасность и остальное-прочее.

Этого я не боялся, не первый год лагеря ставлю. Утром я изложил ему наши с Гусаровым соображения по расположению лагеря. Белкин похмыкал, осмотрел территорию, сделал пару мелких замечаний и скомандовал:

– Ну показывай, как вы тут через Арсинду ездите.

Весь отряд, кроме меня и поварихи, с рюкзаками, приборами и прочим снаряжением погрузился в кузов вездехода. Сосредоточенный Олег, немного помандражив, сел в кабину, подёргал рычаги и осторожно повёл машину через брод, стараясь двигаться по прямой, чтобы не загрести под катки крупную гальку и не съехать с гусеницы. Переправа прошла как по маслу, и Белкин, который пристально наблюдал за процессом, смягчился:

– Ну ладно, уговорил. Но в большую воду не суйтесь.

Это и без него все знали. Димка завёл уазик, и мы поехали. Часа через два тряски по пыльной грунтовой дороге мы свернули на полузаросший просёлок и, проехав километра три, прибыли на место. Белкин, постепенно увлекаясь сам, водил меня по сопкам и показывал, где была пройдена первая рудная канава, где бурились самые богатые скважины, брал из отвалов породу с рудными прожилками. Было видно, что он с удовольствием узнавал знакомые места и гордился тем, что приложил руку к разведке этого довольно известного месторождения. Наконец мы подошли к тому месту, где, по его словам, была штольня, вход в которую, когда работы закончились, завалили вывезенной из неё породой, чтобы кто-нибудь из местных по любопытству не забрёл туда, рискуя угодить под обрушение кровли. Теперь нам надо было отыскать этот засыпанный вход. Потом сюда приедут геолог вместе с рабочими, расчистят завал и отберут в пробу тонну руды из рассечки для промышленных исследований.

Мы втроём облазили весь склон, плотно заросший за столько лет травой и кустарником, но никаких признаков штольни не было. Белкин ходил то туда, то сюда, чесал в голове, бормотал: «Ну вот же где-то здесь она должна быть», однако сезам не открывался. Устав от поисков, мы сели обедать. Вскрыли банки с мясными консервами, захваченные из лагеря, Белкин достал из сумки несколько привезённых с собой свежих огурцов. Пока главный инженер с водителем ждали, когда закипит на костре вода для чая, я отошёл немного в сторону к зарослям смородины, чтобы сорвать несколько листьев и бросить в котелок для аромата. Заметив под кустом обломки рудоносной породы, отвёл ветку, наклонился и увидел в склоне чернеющую пустотой ямку. Стал разгребать её, и на меня пахнуло подземным холодом.

Белкин сразу определил, что здесь и есть устье штольни.

– Новичкам всегда везёт, – довольно говорил он мне, наводя фотоаппарат на ямку, вокруг которой Димка вырубил кусты. – Не зря поехал. И сам впечатлился, и нам помог.

Он сделал несколько кадров.

– По этим фоткам найдут. Через неделю загоним сюда бульдозер, расчистим вход. Потом снова засыплем, надо будет только штагу какую-нибудь поставить для ориентира.

Белкин долго ходил вокруг и что-то прикидывал, а я вернулся к костру и сказал Димке:

– Всё-таки быстро управились. Вы ещё до ночи в город успеете.

Тот поморщился:

– Кого там! Сейчас он поедет дичь искать.

– Какую дичь?

– Даже не дичь, а кого-нибудь с копытами. Зря, что ли, «Сайгу» с собой взял. Ему хоть раз обязательно стрельнуть надо.

Редко встретишь водителя, который бы недолюбливал того, кого он возит, ведь какие-то плюшки от шефа ему непременно перепадают. Но Димка, судя по его тону, был как раз из таких. Я собирался что-то спросить, и тут вернулся бодрый Белкин.

– Ну что, делу время, потехе час? – риторически спросил он. – Времени у нас ещё полно. Чаю попьём и проедем к Снежинке, посмотрим, что там.

Мы опустошили котелок, собрали свои шмотки, затоптали костёр. Димка пробухтел себе под нос: «Кончил дело – слезай с тела», – и с мрачным видом сел за руль. Солнце плыло ещё высоко, ясный июльский день обещал долгий тёплый вечер. Минут через двадцать Белкин остановил машину и вышел, прислушиваясь.

– Тут ручей недалеко, Снежинка, – сообщил он мне. – Сюда зверь на водопой ходит.

Главный инженер полез в багажник, достал оружейный кейс, собрал карабин, прикрепил оптический прицел. Он сделал несколько шагов по еле заметной тропе, и вдруг стало слышно, что в той стороне кто-то зашлёпал по воде.

– Лось, наверное, – вполголоса поделился Белкин. – Не шумите тут.

Я, помедлив, тихонько двинулся за ним – хотелось на лося посмотреть. Мы подошли к прибрежным кустам ивняка. Белкин сделал мне знак, чтобы я оставался на месте, а сам, взяв карабин в обе руки, стал красться к берегу. Внезапно он замер, что-то увидев, и вскинул ствол, прицеливаясь, но тут раздался громкий плеск – зверь почуял опасность и убегал прямо по руслу. Белкин досадливо крякнул.

– Я ведь видел его сквозь ветки! Изюбрь, красавец, рога – во! Чуткий, собака.

Он с расстроенным видом повесил карабин на плечо. Мы возвратились к машине. И тут Белкин меня удивил – повернулся туда, где скрылся изюбрь, и громко известил непонятно кого:

– Мы приехали за грибами!

Он повторил это трижды в разные стороны и лишь потом сел в машину. А мне объяснил:

– Примета такая. Надо было сразу сказать. Ну, теперь должно повезти.

И Димке:

– Давай на Светлую.

– Это же километров двадцать с лишним, – взвихрился водитель. – У нас бензина в обрез, до города не хватит.

– Давай-давай! А бензин нам Виктор выделит, до первой заправки доедем.

И обернулся ко мне, не спрашивая, а констатируя:

– Ты для вездехода с запасом брал. Три бочки, кажется, залил.

Я вынужден был подтвердить. Конечно, поделиться горючим – святое дело, и мы, может быть, обойдёмся, но, с другой стороны, грабить полевой лагерь, где за сезон может случиться всякое, как-то не того. Однако, судя по всему, главный инженер весьма возбудился и теперь, действительно, пока в кого-нибудь не выстрелит, не успокоится.

По дороге на Светлую Белкин рассказывал мне разные случаи, происходившие с ним на охоте, хвалил свою собаку, которая могла «поставить» хоть изюбря, хоть лося, и сетовал, что хотел бы чаще ездить в тайгу, да вот приходится в конторе торчать. Я кивал, что-то переспрашивал, а сам думал, что теряю время, когда мог бы сейчас посидеть над планом рудопроявления и покумекать, куда изгибаются рудные жилы и где их канавами ловить. Но, как известно, жираф большой, ему видней, а выдвигать ему условия возможности у меня нет.

Между тем мы съехали на узкую лесную дорогу, которая виляла вдоль неширокой поймы, где местами проглядывало за кустами русло речки.

– Вот это и есть Светлая, – сообщил Белкин, посматривая в сторону поймы. – Сюда мы тоже на охоту ездили по выходным. И рыбу тут ловили.

– Ну-ка, стой! – распорядился он через минуту. – Глуши! Тихо!

Стараясь не щёлкнуть замком, Белкин открыл дверь и, пригнувшись, вышел из машины. Пройдя шагов пять, остановился и выстрелил куда-то в кусты. Что он там заметил, я не видел. Белкин махнул мне рукой, подзывая.

– Готов! – воскликнул он, когда я подошёл. И стал спускаться по откосу в пойму. Я последовал за ним. Белкин уверенно шёл сквозь заросли ивы, пока мы не вышли на кочковатую поляну, поросшую высокой травой.

– Вот тут он стоял. Надо поискать, он где-то в траве лежит.

– Кто?

– Плоховато было видно. Наверно, гуран. Или изюбрь молодой. Но точно не лось, тот темнее.

Мы исследовали всю поляну, даже выходили в окружавшие её кусты, но никого не нашли.

– Может, промазал? – спросил я.

– Да ну нафиг. – Белкин сказал немного иначе, но мне придётся употребить это слово. Он сейчас был не главным инженером, а простым мужиком, который не требовал субординации и не соблюдал её сам, – всё-таки выражаться при подчинённых у нас было не принято, это не в армии.

Белкин продолжал ходить по поляне и вдруг радостно вскрикнул:

– Кровь!

Я подошёл и увидел на листьях смородины, росшей здесь кое-где посреди травы, несколько красных капель.

– Ранил. Сейчас по крови мы его найдём.

Белкин, наклонившись, стал внимательно вглядываться в траву вокруг себя и заметил ещё капли. Определив направление, он шёл по кровяным следам и отыскивал их всё больше. Минут через десять мы зашли в густой кустарник и увидели лежащего на боку зверя.

– Вот он, – сказал Белкин. – Гуран.

Животное уже не дышало, голова его откинулась в кусты. Присев над добычей, Белкин вдруг сокрушённо охнул и, приподняв заднюю ногу туши, протянул ладонь к её животу, коснувшись открывшихся маленьких сосков. На пальцах остались капли молока.

– Козлёнок у неё…

Никогда я не видел Белкина растерянным, но вот пришлось. И я мгновенно уразумел, что совершилось ужасное, несмотря на то что охотой вовсе не интересовался и понятия не имел о том, когда и в кого можно стрелять. Но даже я знал, что самку, выкармливающую детёныша, убивать нельзя ни в каком случае. Мало того что Белкин застрелил её – теперь и сосунок непременно погибнет.

– Сейчас же, наверно, нельзя охотиться, – сказал я.

– На самцов можно. Я же говорю – плохо видно было, – оправдался Белкин.

Определённо, он не знал, что делать. Стоял и молча смотрел на свой трофей. Потом наклонился и вытащил тушу на открытое место. Влажные тёмные, чуть раскосые глаза косули были слепы и неподвижны.

– Ну что теперь… Не пропадать же ей, – начал Белкин. – Надо быстренько разделать, солнце-то садится уже. Сходи принеси топор, а я пока шкуру сниму.

Он преодолел минутный внутренний раздрай и снова стал деятельным и энергичным. Достал нож и принялся за дело. Я пошёл к машине. Димка дремал, откинувшись на сиденье.

– Ну что там? – спросил он.

– Самку грохнул. Молоко у неё…

– Вот, бли-и-н… И чё теперь?

– Дай топор.

У Димки, как и у всех водителей, топор был не фонтан – лезвие туповатое, зазубренное, с захватанным грязными руками топорищем.

– Помогать? – спросил Димка.

– Не надо.

Я взял топор и спустился в пойму. На душе было погано. Конечно, Белкин не знал, что за кустами – самка, я ведь видел, что ему самому неприятно, и всё-таки по факту это в чистом виде браконьерство… Стрелял не я, но я тоже соучастник – вот топор несу, сейчас мы изуродуем это сильное, красивое тело, а где-то в траве лежит маленький, беспомощный козлёнок и ждёт, когда придёт мать и накормит его тёплым, вкусным молоком… «Что за детская сентиментальность, жизнь иногда сурова», – злился я на себя, а ещё на то, что не знал, как мне себя держать. Была неприязнь к Белкину, к его неуёмной охотничьей страсти, из-за которой всё и произошло. Но я ведь видел, как он опешил. И что теперь: сказать ему, что не надо было сразу стрелять, у него же оптика, мог бы прежде присмотреться, кто там? А какой в этом смысл – он и сам знал это, только бес попутал, забылся. Из принципа отказаться разделывать тушу? Ну и что толку в том, что её сожрут волки или она будет лежать, пока не протухнет. А тут Лапотовскому такая выйдет радость. И не только ему. Люба будет варить настоящие супы и похлёбки, настряпает котлет и пельменей, Гусаров засолит мясо, и его хватит нам недели на две, может, больше. Оно к тому же бесплатное, у нас за питание меньше выйдет. «Белкин ведь не только охотничий азарт утолял, – уговаривал я себя, – он, может быть, помнил вчерашний разговор за столом, который пришёлся ему как раз кстати, и это его „завтра посмотрим“ подразумевало, что он попробует нам что-нибудь добыть». И я должен быть против того, что Белкин обеспечивает отряду полноценный, вкусный рацион?

Главный инженер уже освежевал заднюю часть туши. Я бросил топор на траву, вынул гусаровский нож и хотел продолжать снимать шкуру, но Белкин сказал:

– Не надо. Это отрубим, и всё.

– Почему?

– Не успеем до темноты.

– И что, бросим здесь?

– Ну а как? Да и негде спрятать всё в машине. Попадутся егеря, начнут лицензию спрашивать, то да сё. А это под сиденья засунем, не заметят.

Он подобрал топор и кое-как, костеря Димку за тупое лезвие, отрубил голени с камусом, потом обе ноги почти до крестца.

Мы взяли в руки по стегну. Я оглянулся – в месте отруба на мясе уже копошились муравьи. Вид обезображенной туши взбаламутил все мои сомнения насчёт праведности нашего поступка. Равновесие в душе никак не наступало. Димка с главным инженером упаковывали мясо в мешки и маскировали, чтобы не так было видно, а я стоял на обочине и думал о козлёнке и особенно о гуранихе, брошенной в лесу в таком отвратительном виде. Раз уж застрелили, надо было, по идее, всё с собой забирать. Но если, в самом деле, егеря встретятся? Может, они патрулируют дороги, и более того, кто-то из них слышал выстрел и теперь едет сюда или поджидает нас у выезда на грунтовку? А мы, получается, как мелкие воришки, укрываем краденое. Да и сама эта охота превратилась во что-то мерзкое, непотребное, какую бы добродетельную цель стрелок себе ни ставил… Но почему в прежние годы, когда кто-то в отряде так же добывал мясо – без лицензии, без соблюдения сроков, – не было мне так муторно?

В лагере, как обычно по вечерам, народ сидел возле костра, а Гусаров наигрывал что-то на гитаре. Кроме своих многочисленных прагматических умений он ещё и сочинял песни. Белкин вылез из машины и стал доставать из-под своего сиденья мешок. Димка вытащил другой и положил на траву.

– Сергей Иваныч, себе-то возьмёшь что-нибудь? – спросил я.

– Нет-нет. Всё вам.

Подошёл Гусаров, потом Лапотовский. Я взял из рук Белкина мешок и сунул Илье в руки. Потом подобрал второй мешок и тоже сунул.

– Это что?

– То самое. Кушай на здоровье.

Илья заглянул в мешок, опустил туда руку. Взявшись за кость, вытащил стегно на свет костра и свистнул:

– Вот это я понимаю!

– Мясо? – уточнил Гусаров. – Михалыч, тогда я завтра останусь, займусь им. Посолю, завялю.

Он ничего не знал, и я сказал ему:

– Да, конечно. Люба поможет.

За стволами сосен чуть поплёскивала Арсинда и лишь где-то на дальнем перекате начинала глухо ворчать.