В подавленном настроении возвращалась Груня с Севера, куда она съездила ещё раз почтить память сестры – родной матери Леонида. Вторые сутки поезд отстукивал километры. За окном менялись осенние картинки. На небесном океане буйствовал «девятый вал», совсем как у Айвазовского, с одиноким самолётом на горизонте. И хоть на сердце кошки скребли, но не заметить эту природную красоту было невозможно. Они сидели с попутчицей в уютном купе и разговаривали. Давно перешли на «ты», как будто знакомы были вечность. Соседка оказалась словоохотливой и говорила без умолку:
«Представляешь, прожила я со своим мужиком сто лет и ни разу не изменила, – спутница рассмеялась, качнула головой, поправила цветастый платок на пышной груди. – Слушаю: у той любовник, у другой… Хм… а я, как форменная дура – всё с одним! – Женщина помолчала. – Знаешь, мужики всегда за мной табунами ходили, правда, не вру. Я, вообще-то впечатлительная, влюбчивая… но всегда скрывала в себе, а чтоб на стороне чего-то… или по-серьёзному, нет, никогда. Да и болезней всяких боялась. Надо мною девчонки даже смеялись, веришь? А я про себя думала: «как это… с любовником… в постель… Не стыдно? С мужем-то привычно всё. А вот как тут?.. Интересно». И решила я, грешница, тоже завести любовника… о-ой…» – попутчица хохотнула, заиграли ямочки на румяных щеках. Она обхватила пухленькой ладошкой стакан с чаем, размешала сахар. Отхлебнув, продолжала открывать душу. Потаённое откровение чужому человеку было ей целебной «пилюлей» и, к счастью, одноразовой.
«Однажды суженый отправил меня на курорт. «Ну, – думаю, – самое место подыскать любовника!» И тут, как специально, закрутился около меня «фрукт» один: «Хочешь грушку? Хочешь яблочко? Мороженку, пироженку.
Цветочки. Розочки-ромашки». В автобусе всегда со мной садился. Услужливый такой. Присмотрелась я: мужик симпатичный! Что ты! В тельняшке. Гордый внушительный нос, сам крепкий. Ну, Аполлон и всё! Как-то днём пригласил в номер. Коньячок, шоколад. Выпили, поговорили… Он – обниматься. Я – не против. Прижал. Жарко поцеловал. И так мне стало сладко… аж голова закружилась… Волнуемся оба. Он не терпит… Да и я уже хороша… «Нну?..» – шепчет в ухо, сам уже разделся. «Светло, закрой окно», – прошу его. Разгорячённый, он полез на подоконник, задвинул шторину, а я в это время быстренько приготовилась – лежу, как говорится, при полном «параде». Оказывается, как всё просто, и не стыдно совсем мужика-то чужого… Полыхаю от нетерпенья, не дождусь, когда жадный кавалер набросится. И вот он уже здесь… «Ну же!..» – я закрыла глаза и… – «Дуррак! Надо было сразу… И зачем только тебя послушал – полез окно закрывать?.. – он бухнулся рядом. – Давай, полежим маленько, может, потом… чего…»
Кипяток с меня схлынул. Полежали. Помолчали. Лениво перекинулись словами. Короче, ушла я, «не солоно хлебавши». А на другой день он извинился, дескать, лечусь на курорте от импотенции. Надо же, и такое бывает…» Попутчица помолчала. Серьёзно продолжала: «И решила я не испытывать больше судьбу. Но вот… до сих пор не пойму чё-то… изменила я мужу-то… или как?..» – она вопросительно смотрела на Груню.
Мимо окон скакали столбы. Поезд дробно выстукивал: «Изменила – Или – Как – Или – Как». А Груша глядела в окно и не знала ответа…
Через два часа она подходила к воротам своего курятника.
А сегодня Груша опять не спала. Всю ночь проворочалась – вспоминала рассказ попутчицы, что в поезде ей душу изливала. «И чего дурёхе с мужем не живётся? Какие ещё приключения на свою задницу найдёт на семейном пути из «любопытства»? Мда… А тут ещё за стенкой Евдоха ворчала на Тоську всю ночь. «Вот пиявка, так пиявка! И чё Тоська терпит? Непонятно. Тоже ещё дура набитая, слушать постоянные упрёки – удовольствие великое…»
Господи, чё ж такая нескладная жизнь-то? Каждый день – одно и то же: работа-дом, дом-работа… Скукотища… Никакого интереса… вся жизнь насмарку. Надоело всё… сил нет! В телевизоре – убийства, реки крови. Театр? В театр тоже не набегаешься – разорение сплошное. Днём, на работе – куда ни шло. Ночами – беда. То соседи спать не дают, то сама не уснёшь… Одна. Смех, бабе скоро сорок – уже внуки бегают (Тосины и Леонида детки), а она… всё одна кукует! Не ребёнка собственного, не котёнка! Права Евдоха-то, права. Не дай бог, случись чего… Надо же, вот доля-то досталась! Ни гостей пригласить, ни самой в гости сунуться… Девчонки-однокашницы – теперь семейные дамы, куда там! За мужей держатся. Конечно, кому нужна подруга-одиночка, мина замедленная…
И, вроде, не так уж и давно, в студенчестве, жили-были две подружки – не разлей вода – Нинка да Грушка. Как иголка с ниткой! Строительный окончили, и опять вместе, на одном заводе. Симпатичной Груне от парней отбоя не было: и сама, дескать, хороша, и имя необычное – таких сейчас уж и не носят: Груша, Грушенька, Груня. Нинка, подмаргивая глазками, шмыгала увесистым носом:
– Красивая ты, Грушка. Хоть бы мне капельку…
– Ой, да брось ты, в самом деле! – не давала ей договорить Груня, – ты у нас девушка, что надо! И пословица говорит: «…а родись счастливой!» Короче, не бери в голову. Лучше послушай-ка, что я тебе сейчас расскажу-у…
А на завод пришёл новенький с красивым именем Елисей. Симпатичный, обходительный. От девок отбоя не было – все от него рожать хотели. Он чувствовал себя султаном! Но сам вздыхал по Груше: независимая, на шею не вешается, как другие. Любовь у них была – на зависть! Цветы, театры, духи, подарки… Дело шло к свадьбе.
– В мои свидетели пойдёшь, – сообщила подруге счастливая Груша.
– Конечно!
И вдруг, как обухом по голове! – Нинка, верная подруга Нинка… беременна от Елисея! Казалось, предательство напрочь выстегнуло Груню из жизни! И, правда, она едва руки на себя не наложила. Убитая горем, девушка не стала выслушивать бурный лепет обоих. Быстро уволилась и уехала, куда глаза глядят… В чужих краях катились годы… За делами утихла боль. Боль-то стихла, а вот личной жизни не получалось. Пытала она счастье раз, пытала другой… да так ничего и не напытала. Просачивалось оно, счастье-то, как сквозь пальцы вода. «Рок какой-то!» – косилась на судьбу и на себя Груша. Её всё чаще тянуло в родные уральские места. И женщина вернулась домой.
И здесь, дома, Груше не интересен никто, и она никому не нужная. До времени располнела, огрубела и быстро стала «тёткой» – тёткой Груней. Оно, конечно, ещё не поздно бы ребёночка родить. Но… люди осудят. Евдоха – первая: «Ка-ак? без зако-онного му-ужа?» Хотя её Тоська-то вон… не пойми чё: двое пацанят без отца бегают. Бедный Лёнька. А почтариха-Нюрка… та, вообще, на всех плевать хотела: футбольную команду нарожала и глазом не моргнула! Даром, что Груша сама, иной раз, её отговаривала… но, куда там!
– Жизнь, Грушка, она – старуха с аппетитом и жуёт тебя, жуёт… И выплёвывает, да всё прямо в одиночество, – рассуждала опытная в сердечных делах Нюрка, – Змей-Горыныч какой-то, я тебе скажу. Очень даже важно не оставаться одной… вот как ты, например. Чего хорошего? Так же недолго и сдохнуть с тоски! А поэтому искать надо судьбу-то свою! Искать! И хватать за хвост! Сама она к тебе не прибежит. Запомни! Смотри на меня: всегда с кавалером! Не могу одна потому что… и не буду!
Нюрка… Вдруг живо выплыло в памяти давнишнее утро. – Кто-то тихо царапнулся в дверь… Груня открыла. В коридоре – Нюркин малец: «С мамкой чё-то…»
– Что случилось? – женщина опрометью бросилась к соседке. Почтариха, укрывшись простынёй, горой лежала на койке. Белая пелена подрагивала.
– Ню-ур, чё с тобой? Заболела?
– Никто… – почтариха хлюпала носом, ревела и кашляла громко, навзрыд. Слёзы рекой текли по её лицу. Она вытиралась простынёй и причитала: – Никто меня не любит, никто… Не могу так больше…
«Хм, странно», – подумала тогда Груня. Уж ей-то, Груне, известно, как тяжело бывает одинокому человеку! Все заняты своим положением, и никому до тебя дела нет. Но… тут-то?., баба – вся в кавалерах… и – на тебе, не любит её никто! Груня примостилась на краешек постели.
– Нюр, успокойся-давай. Детей же перепугаешь, не понимаешь, что ли? Чё случилось-то?
– Ох, счас… маленько, – трясётся в рыданиях почтариха и всё не может унять слезы. Кой-как отошла. Вся всклокоченная села на кровать, приказала оробевшему ребятёнку, стоявшему около: «А ну, марш в спальню!» Парнишка вмиг исчез, словно, его корова языком слизнула! – Горько мне, Грушка. – Страдалица вновь полила слёзы, обхватив руками колени. – Не любит меня никто. Мужики попадаются… яззвить-то их всех – сама видишь! – Нюрка злобно хрюкнула в простынку. – Вот и этот… тоже, крадучись, ушёл. Ссморчок чёртов! – отозвалась она об очередном рыцаре. – Обиду какую затаил, что ли? Не пойму никак. Смылся, даже не сказал ни здассьте тебе, ни до свиданья! А ты… чё хочешь, то и думай теперь… Вот же сволочёнок! Работы лишился из-за аварии. Машину отобрали. Я его нарядила-прифрантила с ног до головы, веришь! Чтобы мужик мой не хуже людей был. Деньги все ему доверила. – Почтариха жадно задышала, качая головой, – до получки теперь вытянуть бы…
– А-а… дак это ты его так разодела? Ну а деньги-то зачем отдала?
– Ну дак… как «зачем»?! Хозяином же его почитала! – Не слушая соседку, выкрикнула почтариха. – А он – «муж», объелся груш! Все они – кобели! Всем им только одно и надо! – Пухлой пятернёй Нюра скомкала простыню, рванулась и свирепо запустила простынным мячом себе в ноги. – И что за дурная натура у меня – сама не пойму! Ззнаю же, зна-аю! Так нет, верю всем прохиндеям сподряд! Кор-рова простодырая! – Соседка вымученно смотрела на Груню из-под нависших лохматушек. – Нехорошо мне, веришь? Ажно, руки на всё опустились, ну хоть чё ты делай…
– С деньгами не переживай – выручу…
– Ой, Грушка… да не в этом же дело… спасибо, конечно…
Непривычно было Груше тогда видеть сумрачной свою неунывающую соседушку, да ещё в таких растрёпанных чувствах. Подкосили, бедную, ненадёжные кавалеры.
Да, Нюрка-Нюрка, поколотила тебя Жизнь-матушка! Сколько шишек тебе набила, и выплюнула, наконец-то, новым человеком! И слава богу.
Злая, Груня встала с постели. Включила светильник. – Начало пятого. Рано. Сегодня воскресенье. На дворе – осень. А осень нынче стоит грязнущая. На днях даже выпал снег, улицы заледенели так, что Груша у подъезда хлопнулась со всей своей мощи! Прокляла всё на свете: и сволочную осень и дворника Захара, и свою нескладную жизнь. Теперь вот синяк красуется на всё колено. Потом лил дождь и размочил снег – на улицах развезло. И что за погода, чёрт её знает! Курятник спит последним предутренним сном, с которым тяжело расставаться в такую погоду. «Ладно, спите, люди добрые, мир вам! Кто виноват, что у меня бессонница?» Груша накинула халат, приблизилась к окну Ночь отходила… В открытую форточку сквозил сырой предрассветный холод, который окончательно прогнал дремоту. Тёмная синь. Дождь поливает голое дерево, а на ветке мокрой тряпкой хлещется драный целлофановый мешок. Стучатся-колотятся дождинки, словно, просятся в гости, но, неприглашённые, без сил стекают вниз. Женщина легонько прошлась пальцами по влажному стеклу. Тоска… На дворе сердито рявкнул Пузик – ему-то чего не спится? А вон и за стеной… в такую-то рань, кто-то бухтит-костерит кого-то… не разобрать… Опять Евдоха что ли? Послышались прерывистые стоны, неистовый скрип и буханье об пол. И вновь недовольное ворчание – в стенку затарабанили, кто-то заматерился: «У, в жизь такую! Да, вы, в концах-то концы, дадите сёдня людям спать-то иль нет?!»
Ночь на дворе всё ещё молчит, всё ещё рань… И льёт как из ведра. И ещё не толкается на автобусной остановке народ, а уж дворник-Захар в своём огромном дождевике с башлыком, похожий на Смерть, при мутном свете фонаря соскребает лопатой мусор у ворот и, кашляет глубоко и с надрывом. Тусклая тень скользит за ним по дорожке и ломается на заборе и открытых воротах. Неожиданно звонко закукарекал петух, и за ним враз всполошились кудахтаньем куры, и деловито захрюкал поросёнок Борька из гаража хозяйственного огольца – Игнашки Рыбина. Тут же громким лаем нараспев, обрываясь и давясь, залился Пузик – любимец-дворняга. Захлопали, завизжали, заскрипели двери. – Курятник нехотя просыпался…
Да, бегут деньки, скорым поездом летят! Только вчера же ещё была молодой да зелёной Грушенькой! А теперь, не успела оглянуться, и – вот тебе, пожалуйста! – она уже бабка! Вместе с Пердей-Евдохой напару! Тает время, растворяется, а жизни-то ещё и не видела! И никакого просвета… Затянув шторы, женщина прибавила огня. Взяла книгу, прилегла… и слышатся Груне сказанные ей намедни слова батюшки Николая, что служит в Белой церковке за Зелёным базаром: «Я вижу страдающую душу твою. Застекленевшую. Только со временем спрячется куда-то тоска, и вдруг, нет-нет, да и заплачет смятенная душа вновь… Оттает. Ступай с Богом, дочь моя. И всё будет!»
И вторит ему голос ворожейки-Александровны, раскинувшей карты на той неделе: «Скорая перемена у тебя, дева. Вот он Король-от твой! Вот он: не сёдня-завтри образуется!» – «Дай то бог!» – тётка Груша вспомнила хроменького на обе ножки сизого голубка на карнизе у Нюры и задремала…
Женщину разбудили музыка, громкие голоса с улицы. «Что за праздник?» Она распахнула окно. Хлынуло весёлое солнце, облило комнату золотым теплом, как будто и не было ночного ливня! Удалой сквознячок тряхнул занавеску, разлохматил волосы. Груша высунулась на улицу. Необычно чистая, умытая дождём мостовая радовала взор. Солнце осушило брусчатку, лишь заплатки лужиц на обочинах выстреливали в глаза солнечными осколками. Вдоль непривычно затихшей трассы, за переездом, разноцветными пятнами одёжек толпился народ – яблоку негде упасть! Одни сидели на раскладных стульчиках, другие стояли. Все были в каком-то ожиданьи. По обе стороны волновались на ветру привязанные к столбам транспаранты: «Все – на марафон!»
– А-а-а, вон что… Хм, придумали тоже! – женщина закрыла окно. – Хлеба надо, схожу-ка.
Умываясь, она прилипла к зеркалу, будто первый раз себя увидела. Господи! Вот толстуха-то! тьфу! Груша потрясла рукой – студнем заколыхались вялые мышцы. А живот-то… квашня-квашнёй… – Груня прищурилась, растянула мешки под глазами. «Да-а… ошибка природы: нос крючком, морда – кувшином… Ну и чёрт с тобой! – сказала себе Груня, наверное, в сотый раз. – Блин, хоть к зеркалу не подходи, честное слово. Какая уж там «самая обаятельная и привлекательная»? Да… улетело время… улетело…» Она взяла косметичку, привычно стала рисовать лицо. Надела парик, уложила в причёску. «Ну, вроде, и на человека похожа…»
Наскоро выпив чаю, Груша накинула лёгкую размахайку и вышла на улицу. А там – галдёж, свист и крики!
– Лёха-а, жми! Лёха-а! – горланили ребята хилому пареньку. Распаренный Лёха, то и дело оглядываясь, плетью тащился по булыжной мостовой. Мокрая синяя лямка путалась на плече.
Народу полно. Груша встала на обочине. Школьники «отмарафонили». И снова гвалт! Свист! – Идут инвалиды, в том числе, и со швейной артели, что по соседству. Бегут, обгоняют друг друга безрукие, хромые, на протезах и костылях. У всех манишки с номерами. На колясках, подавшись вперёд, нервно крутят руками колёса безногие марафонцы. Каждый пытается вырваться вперёд!
Но вот, слышнее и слышнее, раздаются металлические хлопки по мостовой. Что это? За домами никого не видно… Все ждут, присматриваются… Хлопки всё ближе… И вот он! Появился! Восхищённый рёв, свист и гул аплодисментов заглушают хлопки. Спортсмен, лет тридцати пяти, волоча безжизненные ноги с металлическими латами на коленях, сильно размахнувшись, шлёпает о булыжники рукой со стальными накладками. Упирается рукою, перенося тяжесть крупного тела, гусеницей подтягивается. Бросает вторую руку с накладкой… «Приветствуем участника под номером пять! – вливаясь в какофонию одобряющих воплей, гремел репродуктор, освещая ход соревнований. – Спортсмен упорно приближается к финишу! И… вот он… ну-у… Финиш! И номер пять закончил соревнование. – Поздравляем!»
Груша разинула рот. Она забыла, куда пошла… Она стояла, потрясённая… раздавленная… Очнувшись, расплакалась. Закрыв лицо руками, примчалась домой. Там дала волю слезам. Ревела навзрыд! Удивление, сострадание, восхищение, стыд – всё перемешалось.
– Дура! Дура! Какая же я дура! – кричала она, захлёбываясь слезами. – Да ведь это же я – увечная! убогая! Господи! Ну почему же мне жизнь-то не в радость? Почему-у? Чего ж я кисну-то всё время? Я – сильная, здоровая тетёха. С целыми руками и ногами. Чем вечно недовольна?
Женщина ещё долго корила себя. Истерика прошла. Стало легко, словно внутри прорвался нарыв. Груша успокоилась. Привела себя в порядок, опять вышла на улицу – в магазин же так и не сходила. Откипели марафонские страсти. Денёк разгулялся на славу! В хлебный идти не хотелось. Груня устроилась на скамейке и бросила взгляд на обочину. Весёлая былинка, пробившаяся сквозь трещинку в плотном настиле, подалась синей головкой к солнцу. Покачиваясь на ветру, она будто восторженно кричала всему живому: «Смотрите, смотрите все – как хорошо! Как хорошо жить! Ка-ак хо-ро-шо жи-и-ить!» Груша улыбнулась: «благодать… живёт себе… уж тем и рада». Пролистав быстрыми крылышками парной воздух, на цветочек осторожно присела раскрасавица-бабочка. Неожиданно подняли скандал воробьи, раздирая прибитого ночным дождём червяка. Удалой паренёк-колобок с соской, радостно хлопая в ладоши, прокосолапил сквозь воробьиную стайку, птички недовольно разлетелись.
– Надо же, какая погода хорошая!
– Ну. Прям, как летом, даже не верится, что снег был.
Груша не сразу заметила молодых людей на другом конце скамейки.
– Здорово прошёл марафон, правда? А ты, Кир… ну просто молодец! Честно! – кого-то похвалил девичий голос.
– Ай, ничего особенного, – низким басом отмахнулся тот, кого назвали Киром.
Женщина покосилась на голоса. Киром оказался спортсмен, который некоторое время назад полз, громыхая по мостовой. Ребята сидели в инвалидных колясках.
– Ну чё… разбегаемся?
– Угу! Отдохнуть надо, завтра дел по уши.
Молодёжь разбрелась. Кир остался у скамейки. Большими руками, он затягивал ремни на коляске. Груша незаметно присматривалась к человеку, который вызвал у неё столько эмоций. – Широкоплечий. С копной пшеничных волос. Он явно не торопился. Кивнул на карапуза: «Симпатичный пацан!»
– Хорошенький, – согласилась Груня и тут же спросила: – Извините, это вы в марафоне «по-пластунски»?
– Да, – засмеялся Кир, – «по-пластунски» – это я! Представляете, до финиша остаётся всего – ничего, а тут, как на грех, с телеги отваливается колесо, – мужчина оживился, заново переживая аварию. – Ну вот… пока друзья колесо прилаживали, я по-быстрому и облачился в «доспехи», держу их при себе на такой вот «пожарный» случай, – пояснил он, – ну и «по-пластунски» или «кролем», уж и сам не знаю, как получилось… добрался до финиша. Смешно, конечно, но нельзя было время терять.
– Не смешно, – возразила Груня, – нисколько. Вы ведь и, правда, молодец. – Женщина с уважением посмотрела на собеседника.
– Может быть… спасибо, – засмущался молодой человек. – Вы интересуетесь спортом?
– Скорее – нет. Вышла в магазин да вот задержалась. Люди смотрят, ну и я остановилась.
– А вы в этом бараке живёте! – неожиданно хитро улыбнулся Кирилл. – Я тоже недалеко. Во-он в том доме… видите, за гастрономом! – рукой указал он. – Недавно переехал. Так что, мы – соседи. Может… познакомимся?! Я – Кирилл.
– Тётя… ой, Груша я! Можно просто Груня. А откуда вы знаете, что я живу здесь?
– Знаю… – уклончиво ответил парень. Кирилл словоохотлив. – Абсолютно не хватает времени, – сокрушается он.
– Серьёзно? А чем же вы так заняты?
– Чем занимаюсь? – молодой человек пристально посмотрел на Груню, задумался, откинулся на спинку, – чем занимаюсь… Много, чем. Сразу не ответишь, долго перечислять. Короче, скучать некогда.
– Ну всё же… – Груше было удивительно, какими такими делами может по горло быть занят… инвалид.
– Работаю дизайнером. – Кирилл, наморщив лоб, загнул палец. – Потом – спорт. Это обязательно. Выезжаем на природу. В театрах бываем. Не часто, правда. Что ещё?.. Стихи люблю, особенно Высоцкого. Сам немного балуюсь-сочиняю. Видите, сколько порассказал! – Он приподнялся в коляске, сел удобнее. – Опекаем инвалидов-малолеток в специнтернате. Каждое посещение – им праздник! Вы бы видели глаза этой детворы! – Кирилл покачал головой, лицо его порозовело, – как они ждут нас! Я вот их рисовать учу. Правда! Там уже целая галерея. Ещё… для интернатовских у неравнодушных людей собираем добротную одежду, книжки-игрушки. Сбросились и на той неделе их школе два больших телевизора подарили!
– Надо же…
– Вот я расхвастался! – громко осадил себя Кирилл. – Ещё не надоел своей болтовнёй? Что-то сегодня раскудахтался…
– Верите, мне интересно. Очень, – искренне призналась Груня. – И ещё чем-то занимаетесь?
– Инвалидов находим, которым жизнь не в радость, – он грустно вздохнул, – есть такие. Вытаскиваем из депрессии и, как паровозом, тянем… за собой.
– Смотри-ка… Получается?
– Не всегда легко, но получается. – Кирилл сорвал жухлый листочек с куста, помял. – Депрессия – штука опасная. Так влепит иной раз, что хоть «караул» кричи или ложись и помирай! Борьба с самим собой – дело нелёгкое. По себе знаю, – он горько покачал головой. – Так что… нельзя поддаваться унынию. Да что я всё о себе да о себе! Расскажите и вы чуточку о себе, – мужчина улыбался и смотрел выжидающе.
Груша взглянула на него: солнце красиво подсвечивало пушистые ресницы, а добрые глаза собеседника лучились теплом! Груня кожей ощутила это необыкновенное тепло… Тепло витало в воздухе, обволакивало! «Мистика какая-то… Странно…»
– Да мне, собственно, и рассказывать-то нечего… – растерялась женщина.
Кирилл располагает к себе необыкновенной мягкостью и простотой. И не было удивительного в том, что Груне легко с ним. К тому же, он недурён собою, непринуждён и остроумен. Груше так и хочется всю свою душу выложить этому человеку. Но, что же может она рассказать? Поплакаться, как скучно живётся ей, ломовой бабе? «Ну, пожалуй, кое-что-то и расскажу…» Они говорили, говорили и говорили…
И опять Груша не спала всю ночь. Думала о новом знакомом. Прокручивала в памяти разговор. «Он давно знает, где живу. Интересно… Наблюдал за мной, что ли?» Уснула лишь под утро.
Груня откинула штору. Погодка – чудо! Она торопливо подошла к зеркалу. Мельком взглянула… «Во! Ктой-то?..» – На неё смотрело доброе миловидное лицо. «Оч-чень даже ничего! – удивлённо хмыкнула женщина, – откуда я взяла, что морщин полно? – она кокетливо подмигнула отражению: – Ну-ка, свет мой, Зеркальце… – Груня улыбнулась: – ну… упитанная… слегка, так и похудеть можно!» Она навела марафет, отошла от зеркала. «И кто сказал, что жизнь прошла? Да мне и лет-то… господи, всего-то – ничего!» Целый день у Груши было отличное настроение. Она вся светилась.
Нюрка-почтариха недоумённо пожимала плечами.
– Грунь, чёй-то с тобой сёдня, влюбилась что ли?
– Новый год на носу, вот и рада! Обожаю этот праздник, между прочим! – отшутилась Груша. Она не хотела сглазить возможное счастье.
– Ничё себе «на носу»! До нового-то года ещё больше двух месяцев!
Впервые за много лет Груша с удовольствием бежала домой. А вечером позвонил Он. Назавтра Он позвонил снова. Потом позвонил ещё. Они встречались. Разговаривали по телефону. Снова встречались. Груша удивлялась, как много у них с Кириллом общего: обоим нравится Высоцкий, нравятся одни и те же спектакли и фильмы. Оба уважают цирк – этот праздник детства! Так и забыла Груня про одиночество и скуку. Кирилл звонит каждый день. В выходные они гуляют в парке у пруда, ездят на шашлыки. Вечерами катаются по разноцветным улицам. Молодой человек ведёт свой «Москвичонок» и много рассказывает о Челябинске, в котором оба родились и выросли. Оказывается, Груша свой город-то и не знала! Были они в оперном, филармонии. В цирке, конечно, и на выставке уральских художников в картинной галерее. Уже успели поспорить: молодой человек просто обожает Баталова, а Груня считает игру актёра пресной, во всех фильмах одинаковой.
Новый год договорились встречать у Кирилла дома: «с сыном познакомлю». А на днях «Москвич» подкатил к Грушиному окну.
– Поедешь со мной?
– Поеду, а куда?
– К малышне в интернат.
Они привезли детям книжки. Сладости, игрушки. И уже не может Груша забыть ребячьих глаз. Когда-то «глобальные проблемы» одинокой дамы оказались пылью по сравнению с детской болью, немощью. Теперь и она собирает игрушки, одежду-обувь. У сослуживцев, соседей. Покупает в магазинах.
А сегодня Кирилл у Груши в гостях. Попивают кофе, разговаривают о том-о сём.
– Кирюш, а как всё… случилось?
Он не любит вспоминать прошлое. Но сегодня уступил: как? остался инвалидом после автокатастрофы. Жена без лишних объяснений бросила его, прихватив единственного сына.
– У Высоцкого, помнишь: «Всё было не так, как хотелось вначале…» До сих пор удивляюсь: как странно всё… Мы ведь в одном классе учились. Едва дождались, когда по восемнадцать стукнет – побежали в загс. Думали: навечно. Вернее, я так думал. – Мужчина горько усмехнулся.
– Вы не общаетесь? – осторожно спросила Груня.
– С кем? С сыном?
Груша кивнула, хотя спросила о жене.
– Через год Костик пришёл ко мне, – ответил Кирилл, – насовсем. Девять лет, как живём вдвоём. Два мужика. Косте – шестнадцать, заканчивает школу. Уже девочек любит! – ухмыльнулся гость. – А жена… нет, не осуждаю, жизнь так коротка. – Он покачал головой, – у неё новая семья. Наверное, довольна. Короче, банальная история. – хозяин отодвинул чашку, замолчал. Груша не перебивала нависшую паузу.
– Бедная ты, Грунька, бедная… – как-то на кухне посочувствовала Евдоха, поддевая палкой кипящую в выварке простыню, – довыбиралась, что теперь уже… – Она плюхнула тряпку обратно в бак, качнулась назад, оберегаясь горячих брызг. Сразу обдало терпким мыльным отваром. Евдоха проворно сбросила крышку на клубы пара, повернула к Груне потное лицо, – довыбиралась, говорю, что теперь уж ты и калеке рада, – соседка укоризненно мотнула головой, отёрлась ветошкой. – А ведь у тебя…
– Слышь, Павловна… – перебила родственницу-жалельщицу Груша, подымаясь из-за стола, – чтоб ты знала: во-первых, Кирилл не калека! – Женщина убрала в шкафчик хлеб. – А, во-вторых, – Груша пристально посмотрела на толстуху, – я этого, как ты сказала: «калеку», на тысячу здоровых мужиков не променяю, понятно?! А, вообще-то… какое твоё дело? К Тоське лезешь – жить девке не даёшь, дак теперь ещё и ко мне суёшься? Не выйдет! – Груня быстро смахнула крошки с клеёнки и ушла к себе.
Удивительно, но незадолго до праздников Грунин телефон замолчал. Кирилл не звонил. «Что ж такое-то?» – женщина так привыкла к постоянному общению, что не представляла даже вечер по-другому. «Что стряслось-то?» – терялась она в догадках.
А что стряслось? Кирилл влюбился. Всё труднее давались встречи. И он тоже думал о Груне. Да, Кирилл давно приметил эту симпатичную соседку, но даже и помыслить не мог о близости. «Конечно, зачем я ей?» Но мужчина понял, что и Груня увлеклась им. И вот тут… «Вдруг и у неё это серьёзно? Это же здорово! – радовался он. Но, поразмыслив, засомневался, – тогда… тогда я просто… не смею калечить человеку жизнь». Следом – новые сомнения: «А, может, она всего-навсего жалеет меня, страдальца, и прав Костик-то? А я уж и возомнил, чёрт знает что! Ха… инвалид-любовник! – Кирилл сморщился, – трезвоню ей каждый день, как этот… покоя не даю…»
Мужчина порывался серьёзно поговорить с Грушей. Но… Но, прошло три дня. Кирилл молчал. Завтра 31 декабря. Груня не на шутку запереживала: «А вдруг… его уж и в живых нет?» Прямо с работы позвонила сама:
– Алло! Это… это… Костя?..
– Я.
– Здравствуйте! Пригласите папу, пожалуйста, – попросила Груня.
– Не приглашу, – категорично ответил голос. – Папа ещё на работе. А вообще… хорошо, что вы позвонили. Может, встретимся?
– …с вами? – упавшим голосом спросила Груша. – А… а что с Кириллом?., с папой?
– Ничего. Всё нормально. Просто нам с вами… Короче, надо поговорить.
Они встретились на их с Кириллом скамейке.
– Я не позволю водить папу за нос, – запальчиво начал сын, тряхнув пшеничным чубом. – Вы позабавляетесь им и бросите за ненадобностью! Он уже сейчас ночами не спит. Неужели, большая радость издеваться над человеком? – могучий парень раскраснелся, смотрел на Грушу влажными отцовскими глазами.
Вот это да! У Груни перехватило дыхание, и, проглотив оплеуху, она медленно заговорила:
– Костя… а почему вы… ты… не допускаешь, что… твоего папу… можно полюбить? – Спросила она, едва опомнившись. С обидой посмотрела на парня. – Ты, правда не понимаешь, что твой папа умный, эрудированный? Сильный? – Груня подбирала нужные слова. – Что… с ним может быть интересно, в конце концов? – Костя опустил голову. Потирая лоб, он внимательно слушал. – Понимаешь, не за горами время, когда ты женишься. Отец останется один. Состарится.
– Мы с женой будем смотреть за ним.
– Прости… вряд ли это понравится твоей жене. Да и не станете же вы, молодые, безвылазно сидеть в этом городе! У вас появится своя жизнь. Кто знает, в какие дали вас потянет…
Костя, глядя исподлобья, вызывающе прошептал: – А вам что ли приятно будет ухаживать за калекой?
– Именно. – Женщина тронула парня за плечо, – знаешь… я полюбила твоего папу. Он мне не чужой. Ты можешь мне не верить, но это – правда. Да и не калека он!
– Я знаю.
– Ну а почему тогда: «калека», «калека»?! Калекой можно назвать кого угодно, только не твоего отца.
Они помолчали.
– Наверное… я поняла, почему твой папа перестал мне звонить… – Груша печально усмехнулась: – Хорошего же мнения вы с ним обо мне.
Костя резко встал и, не прощаясь, пошёл прочь.