На завтрак были блины. За столом сидел малец с большим ртом и злыми глазами.

– Купи поросёнка-а, – давясь стряпнёй и размазывая по толстым щекам масло, невнятно канючил пацан, обличьем похожий на мать.

А дородная и красивая мать его – Раиса, с быстрым строгим взглядом, подкладывала блины и усмехалась: «Вот затеял!» К столу вышел гладко выбритый мужчина в тонких очках, с брюшком и лысиной – отец, Валерий Андреевич. Следом за ним – старший сын-Артур – точная копия отца, паренёк лет двенадцати.

– Па-ап, ты слышал? – спросила хозяйка мужа, – Игнашке-то нашему поросёнка надо! – Мать насмешливо оглядела сына. – И что за блажь такая? Мало тебе курей? Да и… куда мы поросёнка-то денем, а? скажи-ка на милость? К вам с Артуром в комнату, что ли?

Родитель поправил очки и тихо, но значительно произнёс: «Ну поросёнка, так поросёнка. Ничего страшного, Раечка. Купим боровка. До морозов подселим его в гараж к курам. Но учти, Игнат, ухаживаешь сам. – Отец улыбнулся, – яички уже есть, а на зиму ещё и мясо будет!»

Так и порешили.

Мальчишки ели, шутили-похохатывали и в то же время зорко посматривали: не набежит ли какая тучка на чело их суровой мамаши. Раиса иногда бывала несдержанна и могла угостить нелестным словцом, а то и подзатыльником любого отпрыска. Доставалось всё больше озорнику-Игнашке: «А ну сиди-ешь! Ты чё дёргаешься, как карась на сковородке!» Но Раиса сегодня была весела и почти не обратила внимания даже на то, что Игнашка, жестикулируя, пролил варенье на белую скатерть. Раиса в материнских ласках была сдержанна, крута и грубовата и с ребятами не сюсюкалась: «Мужики! Чего с ними расцеловываться-то! Жёны будут миловать». А Валерий Андреевич, наоборот, слыл человеком мягким и спокойным. Разговаривал со всеми негромким извиняющимся тенорком. Казалось, Валерий Андреевич больше жены любил своих наследников: первенца-Артура – начитанного, уравновешенного (как и он сам), и последыша-Игнатку – хлопца делового и не по годам хозяйственного. «Без детей человек – не человек», – обнимая мальчишек, замечал отец при случае.

Барачные уважали Рыбиных за открытость и готовность помочь в любую трудную минуту. Как ни говори, а с их приездом и денег до получки можно было занять, соли-сахару или хлеба по-соседски – всегда пожалуйста! Конечно, и до них барачные друг ко другу по займам бегали, но на деньги особенно не расщедривались. Да и откуда денег-то столько набраться? Все тянули от получки до получки.

Эта семья переехала в барак-курятник год назад и заняла полную квартиру из двух комнат и кухни с прожорливой, как и у всех жильцов, печкой и большой металлический гараж, что соседствовал с уборной и помойкой. Комнаты были устланы коврами. Кругом – красивые безделушки, каслинское литьё, картины с лохматыми деревьями и скалистыми горами. Всюду – хрусталь и роскошь. На видном месте, на широкой полке, воздымалась любимая фарфоровая статуэтка хозяйки – чёрный ястреб. Он придавил когтями пичужку и вот-вот начнёт раздирать её в клочья. Была в этой красивой птице сила!

«Богачи!» – дружно решило население курятника. А острые на язык кумушки быстренько прозвали мать семейства «Рыбихой».

Рыбиха любила гулянки. Частенько, а уж в выходные да по праздникам – «сам бог велел», у них собиралось застолье «нужных людей». Ну и, поскольку Раиса не работала, то обеспечивал житейское раздолье Валерий Андреевич – скромный торговый служащий. Где именно и кем он трудился, никто из жильцов не знал, да и знать особенно-то и не хотел. В дни веселья открытые Рыбинские окна пыхтели табачным дымом. Из них вкусно несло съестным, и было видно, как стол ломился от всякой снеди. За столом теснился говорливый народ. Доносились звон хрусталя, смех и музыка.

«Баре гуля-яют», – кивали на сытых соседей барачные. Пребывая в тех небогатых временах, можно было себе представить, каких стараний стоило всё это достать, купить, приготовить. В такие дни Рыбихе помогала скорая на руку стряпуха-Даниловна, которой с хозяйского стола доставались не еденные ею доселе деликатесы.

– Ах, какая вкусная у вас рыбка! – нахваливали гости. – А наливочка…

– Ого!., какая… ох… во-одочка – чистейшая слеза…

– А вот… нате-ка блины с икоркой, испробуйте – вкусныя! – это уже искусница-Даниловна по-хозяйски потчует застольщиков кулинарными изысками.

Приглашённые наперебой расхваливали гостеприимных хозяев. И, отгуляв, раскисшие и счастливые расползались далеко заполночь. Плюхались в такси и отъезжали до следующих посиделок.

– Валерка, я останусь? – басовитым хрипом спрашивал высокий и костистый Глеб Андреевич – младший брат Валерия Андреевича. В отличие от старшего, смуглый Глеб имел тяжёлый взгляд, крупный нос и большой рот с белыми крепкими зубами. Руки его были огромные, натруженные. Пегая макушка – клином, из которой густой проволокой во все стороны торчали волосы. Чем он занимался тоже никто не ведал. Но витали слухи, что Глеб несколько лет провёл на лесоповалах. Он был ежедневным гостем в доме брата, ходил в штормовке и пятнистой тельняшке, казалось, чешуёй прилипшей к нему, и обвислых штанах, заправленных в сапоги с широкими носками; жил бобылём в дальнем бараке. «Не могу там – от стен несёт тоской», – жаловался Глеб.

– Ну, конечно, оставайся! Куда ж ночью-то, – отвечал Валерий Андреевич. – Раечка, золотко, постели Глебушке.

Плечистая печь уже с раннего утра гудела-кашеварила: хозяйкины сковородки шкворчали вкусным завтраком для домочадцев. И рядом на шестке булькали Игнаткины вёдра-кастрюли. Клубился пар – Игнатка варил борову картошку, а, сварив, засыпал муку и большой толкушкой толок варево, заливая бульоном.

Ночного дождя уже не было, на солнышке блестели и пенились лужи, и по ним, нахлобучив шапку, оступаясь и позевая от дрёмы, быстрым волоком тащил Игнатка к гаражу ржавое корыто с приготовленным ёдевом. Следом Артур пёр низкую каталку с закопчёнными помойными вёдрами, плотно накрытыми деревянными кругами. Колёса каталки то и дело выворачивались, вёдра соскальзывали, готовые вот-вот упасть. Артур, раздражённо ворча и плюясь, подхватывал их. Наконец, братья одолевали трудную дорогу. Старший убегал, а Игнат отпирал голосистые ворота гаража, входил в тёплый и вонючий уют, обнесённый жердями для кур и закутом для поросёнка Борьки. Под подошвами скользил пол. Сено, моча, навоз и помёт – всё слилось в густую коричневую жижу. Игнашка лопатой сгребал и сбрасывал в уборную отходы, раскладывал сухую подстилку. Он кормил Борьку и насыпал курам. Пока мальчишка наводил порядок, сытый поросёнок с весёлым визгом гонялся за курами по двору. Те, всполошенные, с бешеным кудахтаньем носились по двору, хлопая крыльями – только перья летели в разные стороны! Компанию весёлому поросёнку составлял одноглазый Пузик, заливаясь лаем. Изловчившись, чухрёнок-Борька плюхался в грязную тёплую лужу и, сладко похрюкивая, принимал ванны. Наконец, Игнат заканчивал уборку, беготня прекращалась. Молодой фермер загонял животину, собирал свежие яйца и, заперев гараж, шёл завтракать.

– Нет, девки, чё хотите – говорите, а энтот растёт настоящий мужик! – дивилась на воскресных посиделках Надина бабушка – ворожейка-Александровна.

– Ага! Только в каждую дырку – затычка… – ворчала недовольная Пердя-Евдоха.

– И правда, на что уж Нюркины ребятёшки – молодцы-помощники, но Игнатку с ними не сравнить, нет. Редкостный парнишка! – не слушая Пердю, хвалила ребят и Даниловна. Даниловна-то теперь у Рыбиных почти что родня и, конечно, всё знает.

И хоть соседи от запахов и воротили носы – «только, мол, до зимы», но объедки приносили исправно, не в помойку же выбрасывать съестное!

– Господи ты боже мой, вот же черти полосатые! – темнел лицом и злобно орал на курей и поросёнка потерявший покой Захар, глядя на раскуроченную ими земляную клумбу, готовую к посадке цветочков, – да что ж за наказанье-то такое, а! Ну зла на вас не хватает, честное слово! И откуда вас черти принесли на мою голову? Игнашка! Ну ты смотри за своим зоопарком-то в конце-то концов! Щас порублю всех к чёртовой матери, тогда узнаешь!

Но соседи терпели… до зимы, терпел и дворник-Захар, даже картофельные очистки иногда приносил боровку. Уж больно хорошие были люди – эти Рыбины.