Вадим Петрович внешне ничем не выказывал своего тревожного состояния. Как и раньше, вставал по будильнику в шесть, радиосигналами точного времени выверял наручные часы, тщательно брился и одевался, неторопливо завтракал и отправлялся на завод. Как и всегда начинал он свою работу с диспетчерской. Просматривал записи дежурного ночной смены, кому-то звонил, что-то уточнял, кого-то вызывал. Затем он обходил производственные участки, проводил планёрку, сам ходил с отчётом к высшему начальству… Словом, делал всё, что обязан был делать, и делал ежедневно грамотно и напористо. Лишь внимательные сослуживцы могли приметить в нём не свойственное ему ранее частое поглядывание на часы, заканчивающееся уединением в кабинете, где главным документом на его рабочем столе оказалось расписание пассажирских поездов.

Вторую неделю Вадим Петрович жил от поезда до поезда с восточного направления. Справившись о приходе ожидаемого, через часок, достаточный для проезда от вокзала до его квартиры, несколько раз с небольшими интервалами безрезультатно звонил домой. В ожидании следующего поезда после каждого звонка междугородки нетерпеливо хватался за телефонную трубку: вдруг сын надумал звонить, хотя между ними сговорено давно было созваниваться вечером по домашнему телефону.

Интересная, одновременно изматывающая работа всё же являлась отдушиной для Вадима Петровича, нередко выводила его из состояния тягостного ожидания, давая необходимый передых. Сложнее было дома, где от него требовалось большее, чем выдержка и внешнее спокойствие.

– Какие новости? – встречала его жена Валерия Ивановна, до мнительности беспокойная женщина, болезненно воспринимающая любую семейную неурядицу.

– Не выгнали пока, и завод не прикрыли ещё, дымит помаленьку. Так что живём, мамуленька. Вот сынок позвонит – и полное счастье обеспечено, – говорил он так или в подобном роде, себя и её настраивая на оптимистический лад.

Как мог Вадим Петрович отвлекал жену от беспрестанных дум о сыне… Приходил пораньше, чтобы прогуляться с ней до недальней, видной из окна их квартиры, берёзовой рощи или к угадываемой по камышам и кустарникам реке пройтись пойменным лугом с невероятно сочной для конца лета травой, что, казалось, надломи стебелёк – и шипучей струйкой брызнет зелёный сок. Невзначай словно, частые вечерние звонки подруг её организовал, даже для короткого застолья повод находил… Но подслащённый таким образом вечер кончался, переходил в долгую от бессонницы ночь, когда никакие уловки не помогали.

– Где же сыночек наш? Почему молчит? Пропал, как в омут канул, – то и дело вздыхала Валерия Ивановна.

– Объявится вот-вот, – бодро говорил Вадим Петрович, а самого по сердцу кошки когтями острыми скребут: не к добру всё это, всегда ведь весточку о себе давал…

Крепился Вадим Петрович, не выплёскивал усиливающуюся тревогу за сына, и всё же в пятницу, укладываясь спать уже, не выдержал слёз жены, сорвался:

– Довольно причитать! Накаркаешь ещё!

Словно керосинчика в огонь подлил.

– Тебе-то что? Выгнал единственного сына из дома и спишь себе преспокойненько в чистой постельке, накормленный и ухоженный. А ему каково? – вспыхнула Валерия Ивановна.

Не ответил, смолчал через силу Вадим Петрович, одеялом с головой укрылся, давая понять, что не желает он участвовать в напрасной перепалке.

Не помогло.

– Не так бы надо с ним обойтись, – продолжала она. – Не так!

– А как? – не выдержал, привстал даже Вадим Петрович. – Сюсюкать с ним прикажешь? Не маленький. Мы с тобой в его годы, женатые уже, не о водочке думали, а как жизнь свою устроить и дитё здоровеньким родить. Его, между прочим. А он, паршивец, насвинячился… Второй раз! Небось и в деревне не просыхал. Дровец бабушке не нарубил, траву на огороде не подёргал как наказывали.

– Сам ты виноват. За работой беспросветной своей да увлечениями всяческими, никому не нужными, о сыне забыл. Вот и дождался!

Ничем не мог Вадим Петрович остановить жену. Не на шутку разошлась, все былые промашки к месту и не месту припомнила ему. Плюнул он с досады, подушку, покрывало ковровое схватил и в зал ушёл, на тахту.

Права была жена. Действительно, в последние годы не занимался он сыном, как раньше бывало, когда и на лыжах с ним ходил, и мяч футбольный гонял. Домашнюю газету выпускали, благодаря чему сын довольно сносно рисовать стал и стихи немудрёные складывать, трогательные, что даже в местной газете однажды напечатался. В шахматы научил его играть, в клуб привёл, радовался его быстрым спортивным победам. Для общего развития в музыкальную студию при заводском Доме культуры определил, не предполагая, что тем самым сыну дальнейшую дорогу подсказал. Не нравился ему выбор сына. Не совсем серьёзным делом считал он музыку. По технической линии, по стопам своим хотел его двинуть, но перечить не стал: пусть попробует, авось остынет. Когда же убедился в даровитости сына и его настоящей увлечённости музыкой, отступился в своём намерении, контроль с него снял, всё меньше уделяя ему внимание, общаясь изредка, скажем, за шахматной партией или же телепередачей «Что? Где? Когда?»…

Теперь вот ворочался Вадим Петрович на поскрипывающей тахте и вздыхал, чего не мог позволить при жене. По-разному думалось ему, словно раздваивался он в поисках истины.

– Проглядел парня, – рвал душу первый в нём. – Покатился сынок твой по наклонной, не остановить.

– Не покатился, – возражал другой. – Цель у него есть. Ради неё одумается. Вот увидишь.

– Явно перегнул ты. Валерия права: не так бы надо, помягче бы… – наступал первый. – Зелёный ведь ещё, не устоявшийся. После твоего нравоучения сломается, под влияние чьё-либо нехорошее попадёт.

– Не думаю. Здоровые корни не дадут искривиться стволу.

– Верно, крепкие у сына корни. Могут удержать его от опрометчивого шага. Но при соответствующей лишь почве. Попробуй пересади деревце из чернозёма в песок. Мигом усохнет… Даже полив не поможет, если к тому же климат резко изменится. Сейчас для этого все основания: «зубры» в Беловежской Пуще такое на троих сообразили, что самое время теперь спиваться: кому от дикой радости за вседозволенность, кому с горя от нищеты беспросветной. Остальным же, непьющим, с похмелья будто, от всего этого мучиться.

– Нет, не сопьётся сынок. Подумаешь, раз-другой испробовал.

– Не устоит…

Остро кольнуло в груди: попробуй устои в сегодняшнем беспределе, когда хулиганство, воровство и прочее низменное становится привычным, чуть ли не модным среди молодёжи: никому не хочется быть белой вороной. Даже в деревне. Ему, выросшему в ней, частенько туда приезжающему из города, хорошо видны перемены. Не до лапты ей, не до «чижиков».

«Сердце, – определил Вадим Петрович. Полежал немного, на балкон вышел воздуха глотнуть. – Надо же! – подумал он о сердце. – Не рановато ли о себе напомнило?»

Густела тёплой теменью ночь. На небе друг за дружкой зажигались звёздочки, своим далёким мерцанием усиливающие тревогу Вадима Петровича. Выкатилась луна, к последним дням августа округляющаяся, холодноватым жёлтым светом пролилась на затихший город. На перекрёстке дорог неустанно перемигивались с поредевшими машинами трёхцветные светофоры. Некоторые из машин сворачивали во двор девятиэтажки, где жил Вадим Петрович, к небольшому коммерческому магазину-универсаму, в одном из нижних помещений которого открылся ночной кабачок, успевший недобро прославиться пьяными драками и разборками.

От автобусной остановки к этому питейному заведению направились трое: двое молоденьких парней и явно не желающая с ними идти девчушка. Неподалёку от кабачка остановились они у тополей, пробующих дотянуться ветками до балкона Вадима Петровича, негромко заспорили. Один из парней, поменьше, сбегал в кабачок за спиртным, предложил первой выпить девчушке, всё пытающейся вырваться из объятий другого, рослого и крепкого. Она замотала головой, отказываясь, но рослый силком заставил её пригубить зелье. Потом сам приложился как следует к стеклянному горлышку бутылки, передал оставшееся в ней напарнику и потянул упирающуюся девчушку под тополя, подальше от лунного подгляда, повалил её в некошеную траву.

– Отпусти сейчас же! – крикнул Вадим Петрович.

Рослый продолжал начатое дело, не обращая внимания на окрик.

– Кому говорю! – возмутился наглостью рослого Вадим Петрович. – Слышишь, ты…

– Замолчь, дядя. Не то вычислим и вместо неё тебя в два смычка сзади отделаем, – отозвался второй и запустил вверх, в него опорожнённой бутылкой. – Сгинь!

Не добросил, однако, этажом ниже в спаленку Хрипатого, под такой кличкой известному всему дому пьяницы и дебошира, угодил.

«Бог шельму метит», – невольно успел только подумать Вадим Петрович, как из разбитого окна понеслось насыщенное матом и угрозами хрипатовское:

– Головы поотрываю! Убью!

Следом что-то тяжёлое хрястнулось об асфальт, чуть не задев метателя бутылки, с ходу давшего дёру. Приятель его тоже побежал, наконец-то, оставив в покое девчушку, которая, к удивлению Вадима Петровича, подалась за ними же, остановившимся возле автобусной остановки.

«Оказывается, одного с ними поля ягодка… А я за неё заступаться вздумал… И-эх! Дети ещё, а такое вытворяют. Родителям-то каково? Особенно девушки этой… Ждут небось, волнуются. Время-то за полночь… Распустились, дальше некуда. Не все, конечно, такие. Но наслышался и насмотрелся на всяческие их безобразия. Вчера только в автобусе двух пичужек встретил. Не стесняясь меня, с такими откровенными подробностями беседу повели, хоть уши затыкай. Мне же, справедливо пристыдившего их по-отечески, такое предложили, что на первой остановке выскочил, чтобы, не дай бог, пичужки в приставании к ним его не обвинили. От таких что угодно можно ожидать. Им, бесстыжим, заголить бы попки недозрелые да ремешка всыпать, чтобы впредь неповадно было трусики с малолетства по-взрослому делу скидывать. И-эх!»

– Что за шум? – заглянула на балкон Валерия Ивановна.

– Ничего страшного. Хулиганьё Хрипатому стекло выбили. Слышишь, как полощет?

– Мозги бы лучше выбить Хрипатому этому. Ложился бы, чем его слушать.

Вадим Петрович обнял жену:

– Ноченька-то какая! Звёздная, лунная… Постоим?

Валерия Ивановна не приняла предложения мужа, отстранилась, ушла обиженная:

– Железный ты всё-таки человек, бесчувственный. Тут такое на душе, а тебе хоть бы что. Звёздочками любуешься…

«Да не железный я», – хотел прикрикнуть он, но не стал. Пусть думает так, не знает, как сердце щемит ему тревога за сына.

Вновь вернулся он мыслями к подрастающему поколению, безрассудно, по капельке растрачивающим себя мальчишкам и девчонкам: «Спохватятся ведь, да поздно будет. Вряд ли посчастливится им после всего этого испытывать чувство настоящей любви, чистой и солнечной».

«А как с этим у сына? – подумалось ему. – Может, тоже…»

Чтобы немного встряхнуться от нахлынувших мыслей, Вадим Петрович вернулся в зал, включил телевизор. По первой московской программе показывали американский боевик со стрельбой, кровью… По второй, в мелькающих до боли в глазах кадрах клипа, – в неистовом безвкусном танце ломались чёрные африканцы… По местному коммерческому каналу дюжина раздетых модниц упражнялись в эротической сценке…

– И-эх! – вздохнул он и выключил экран. Взял с книжной полки Пришвина, углубился в его сказочную мудрую и очищающую душу прозу.

Зазвонил телефон. «Междугородный», – догадался Вадим Петрович, нетерпеливо схватил трубку.

– Только быстренько, – предупредила телефонистка с коммутатора. – От силы пару минут. Больше не могу. Линия аварийная.

– Хорошо, хорошо… давайте, – зачастил Вадим Петрович радостно, но услышав вместо сына его институтского преподавателя, сразу увял голосом. – Нет его. Не знаем где. А что случилось?

– Деньги он занимал у меня. Слышал, на «мавродики» их пустил…

– На эмэмэмовские акции? – перебил его Вадим Петрович. – Но фирму эту прикрыли ведь…

– Потому и звоню, выпросил вот пару минут на ночь глядя. Возможность есть реализовать акции. Срочно пусть сын ваш везёт их мне. Крайний срок – два дня, до понедельника. Жаль, если не успеем. Деньги немалые…

– Сколько? – хотел уточнить Вадим Петрович, но вмешалась телефонистка:

– Заканчивайте разговор. Отключаю.

– Секундочку! – закричал Вадим Петрович. – Телефон свой дайте.

– Ну, и М-М-Мудаки! – неосторожно вслух выругал он обоих: и сына, пустившего деньги на липовые акции, и преподавателя, одолжившего ему большую сумму. По памяти вписал в справочник телефон преподавателя.

– Кого ты так? – удивилась разбуженная неосторожным криком мужа Валерия Ивановна. – Телефон какой-то просишь…

– С работы звонили, – складно соврал Вадим Петрович. – Наворочали дел, чёртовы дети, расхлёбывай теперь. Накричать пришлось. Забылся сгоряча, что ночь уже. Телефон их вот записал. Позванивать буду, проверять… А ты спи.

Вадим Петрович никогда не рылся в бумагах сына. Жену часто бранил за излишнее любопытство. Но сейчас изменил себе. Нужно было найти эти злосчастные акции.

Полтора часа потратил понапрасну.

«Видно, с собой прихватил, – решил он. – Может, успел выкупить и тратит теперь вовсю, потому и глаз домой не кажет?»

Адреса, телефоны всякие из попавшихся записных книжек и сохранившихся конвертов он выписал, чтобы заняться розыском сына, благо в предстоящие выходные дни необходимости не было идти в завод, как обычно.

Под утро только забылся Вадим Петрович в тревожном и чутком сне. Приснились ему «автобусные» девочки. В безлюдном сквере его встретили.

– А, это ты, дядечка миленький! Хорошо-то как, что свиделись! Пожалей нас, обнищали мы, без клиентов остались, – начала первая, кофточку расстегнула, остренькими, только-только начавшими наливаться грудками прижалась к нему. – Приласкай, дядечка, пожалей.

– Ремнём точно приласкаю, – сказал Вадим Петрович. – Ишь чего удумали…

– Мы, дядечка, не маленькие. Не откажи только. И недорого возьмём, всего пол-лимона за двоих. Слышишь, дядечка миленький. Мы уж постараемся, как никогда.

– А ну, марш домой! – разозлился Вадим Петрович, силком отстранил настырную девчонку от себя.

– Оставь его, – вмешалась вторая. – Раз не хочет нас, его сыночком разъединственным займёмся. Он денежки приличные на днях заимел. Думаю, не побрезгует нами как этот его папашка.

– Опоздала, подруженька. Сыночка-то у него уже нетути. Подкараулили его привокзальные, порешили. Вон они с факелами к нам бегут. Смываемся, подружка. Не хочется под них попасть, вонючих, и за бесплатно.

– Врёшь! Жив он! – закричал Вадим Петрович, но голоса своего не услышал.

Факелы неумолимо приближались. Рядом совсем огонь, коснулся тёплым дыханием лица…

Зазвенел звонок входной двери. Вадим Петрович услышал голос жены:

– Живой! Слава богу! Наконец-то! Где пропадал?

– В деревню ездил, – ответный голос послышался сыновний. – Задание папино выполнял. Всё переделал!

Вадим Петрович открыл глаза. Солнышко вовсю гуляло по комнате, слепило его. В приоткрытую дверь он увидел жену и долгожданного сына.

Валерия Ивановна плакала.

– Мишка Рыжий не заходил разве? Обещал мне…

– Может, и заходил, когда на работе были.

– А папа где? На работе?

– Спит. Недавно уснул, похоже. Пожалела, не разбудила. Неполадки у него на заводе. Всю ночь у телефона сидел… Ты уж, сыночек, на папину резкость не обижайся. Не держи зла. Вывел ты его из терпения своими пьянками. Я сама готова была разорвать тебя на части. Вырастили, называется, опору… Стыд и срам! – Валерия Ивановна заплакала.

– Прости, мама. Обещаю, не повторится больше такое. Вот честное слово. И у папы прощения попрошу. За дело меня он отчистил.

– Ну, ладно, ладно, – шмыгала носом счастливая Валерия Ивановна. – Дай-то бог! Пойдём, покормлю тебя. Изголодался, наверное, в дороге.

Они ушли на кухню.

Вадим Петрович долго ещё лежал, дожидаясь, пока просохнут увлажнившиеся глаза.