[1965 г. ]
Александр Димитриевич Покровский
В теченском причте, т. е. по современному коллективе церковнослужителей, самым текучим элементом в течение, примерно, 10–15-ти предреволюционных лет (имеется в виду Окт[ябрьская] соц[иалистическая] революция) были представители низшего звена его псаломщики. Это было следствием того, что рекрутировались они на работу из изгнанников из духовных училищ и духовных семинарий, т. е. из случайно оказавшихся «не у дел». Последним таким псаломщиком, который более или менее оказался усидчивым, осевшим на этой должности был Александр Димитри[еви]ч Покровский[225], родная сестра которого – Мария Димитриевна – была замужем за вторым теченским священником Александром Сильвановым.[226] Деятельность Александра Димитриевича совпадала с моими детскими годами, а на его судьбе, которая была в поле моего зрения, на его бытии, которое, забегая вперёд скажу, было тяжёлым, я постигал некоторые опыты моральных суждений, детских наивных, но, как видно будет дальше, достаточно серьёзных для детского ума. Насколько противоречивой была судьба Александра Димитриевича, настолько же противоречивым было моё отношение к нему, мои нравственные оценки его поведения.
Главным, что меня ставило в положение судьи его поведения, это было то, что он злоупотреблял «горькой», причём мне приходилось его видеть таковым в явно не соответствующей его чину обстановке. Так, он иногда появлялся на клиросе, чтобы «править» богослужение, когда ноги его «писали мыслене», давал кое-какие указания своим подставным псаломопевцам – Нюньке или Тиме Казанцеву, а сам погружался в сон на широком подоконнике окна. Хорошо, если на клиросе был ещё кто-либо из любительского хора, им же самим созданного, то хористы выполняли функцию ширмы, но если их не было, а это случалось, то вся эта картина была налицо. Я теперь не помню, подсказал ли кто-либо мне, что это нехорошо, т. е. я подслушал это суждение, точнее – осуждение, или оно родилось в моей голове, но только помню, что осуждал этот его поступок и, прямо сказать, никак не мог с ним мириться. Пытаясь сейчас осмыслить это чувство, я прихожу к выводу, что оно было туманной реакцией, смешанной из некоторых индуцированных религиозных воззрений, что его поведение в данном случае было противоречащим святому месту и просто необычным для этой обстановки. В моей памяти, однако, сохранился один случай, когда я его поведение осудил в полном понимании его антиморального значения, оскорбительного для чувства других людей. Было так. Мы, дети, играли в городки. Он подошёл к ним «еле можаху».[227] Я знал, что он шёл на отпетие покойника и танцевал «камаринского». Мне ясно представлялась обстановка в церкви, которая его ждала: горе людей, слёзы. Мне показался он грубо оскорбляющим самые интимные чувства людей. Я негодовал. Мне казалось, что я не смогу никогда простить ему этого.
Такое «критическое» отношение к Александру Димитриевичу несколько сгладилось, когда я увидел его в другой плоскости – в его семейной обстановке. Мне приходилось слышать, что она тяжёлая. И вот однажды по селу прошёл слух: Покровский покушался на самоубийство. Рассказывали, что однажды кто-то проходил мимо его дома, что вблизи базарной площади, и услышал выстрел. Бросились в дом, но двери были крепко закрыты. Взломали, вошли в горницу и увидали такую картину: на полу лежал Покровский – пьяный до бесчувствия, в руках у него был револьвер. Несчастная женщина, парализованная, кричала: «Спасите, спасите!»
Было явно, что А. Д. имитировал самоубийство. Но что его толкнуло на это? Мне как-то удалось быть в квартире А. Д. и видеть женщину в постели, ещё не старую по годам, но бессильную, прикованную к постели. Сам Покровский в это время был полон сил. Мальчишка, но я почувствовал, какое же это горе у человека, и в душе моей произошло то чувство, подобное спирали, когда теряешь свою упругость, остроту своего напряжения. Передо мной встала картина всей глубины его тяжёлой жизни. Он вёл хозяйство: сеял хлеб, заготовлял корм для скота. Это было источником его существования. И у него не было помощницы. Как мне помнится, он первым на селе приобрёл жатку фирмы Мак-Кормик. Ещё я запомнил, как он обучал работе молодого конька: как бедное животное сопротивлялось, и как, наконец, осуществилось то, что апостол Павел одним из своих писаний выразил в словах: «Тварь повинуся не волею, а за повинувшаго ю».
С Александром Димитриевичем меня связывало то, что у него был чудесный голос, а такие люди всегда были моими кумирами. Когда за литией, что бывает при совершении всенощной в великие праздники, причт в полном составе пел «Слава в вышних Богу» и «Господи, устне мои отверзеши», он «возносил»: голос его витал где-то под сводами церкви, он звал идти за ними туда же, в нём чувствовалась вся горечь его жизни, и он как бы старался забыться в звуках песнопения. Позднее, когда я читал «Певцы» И. С. Тургенева, то мне казалось, что Яшка Турок в своей песне «Ах, не одна во поле дороженька пролегала» отразил ту же скорбь жизни, какую А. Д. вкладывал в своё песнопение.
Пословица гласит, что одна беда не бывает, когда облюбует кого-либо, а обязательно приведёт другую. Так было и с А. Д. Была у него единственная дочь – Маша. Тихое, кроткое существо, надежда отца. Училась она в Екатеринбургском епархиальном училище. Как передавали другие ученицы этого же училища, во время учения её в шестом выпускном классе её навещал некий дядя: то ли по поручению отца, то ли на правах опекуна. Когда девушка закончила курс обучения, она таинственно исчезла.[228] Говорили, что видели её в актовом зале на торжественном вечере, что с ней был тот дядя… и всё. Домой к родителям она не возвратилась, а А. Д., как видно, пришлось разделить участь пушкинского станционного смотрителя. Несчастная мать умерла, а он уже не выходил из пьяного угара.
Я возвращался на летние каникулы в Течу, помнится, в 1900 г. В Каменском заводе я обычно заезжал к нашему хорошему знакомому старику Каллистрату, когда почему-либо за мной не приезжала подвода на станцию. Здесь я узнал печальное известие о том, что как-то зимой, «гулял» у них А. Д. и запился до смерти.[229]
У меня навсегда сохранился в памяти его дом. Стоял он у торговых рядов нашего базара. К ним прилегал скверик, в котором росли сирени. Однажды в этом скверике давал сеанс какой-то проезжий цирковой артист. Дом был двухэтажный, но внизу было помещение для магазина. Очевидно, он куплен был А. Д. у какого-либо торговца.[230]
ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 395. Л. 42–52 об.
Степан Алексеевич Киселёв
После кончины А. Д. Покровского в Тече началась такая смена псаломщиков, которую можно прямо назвать чехардой, а зачинателем её был Ст[епан] Ал[ексеевич] Киселёв. Будучи ещё дьячком в Бродокалмаке, он иногда проездом бывал у нас. Типичный сельский дьячок, юркий, вечный торопыга, он всегда вносил в среду, где появлялся, какую-то спешку и толчею. Что его заставило сменить Бродокалмак, богатое село, на Течу, осталось неизвестным. В Тече больше воспоминаний, да и то среди молодёжи, оставили три его дочери, а в моей памяти больше сохранилась его младшая дочь, которая хорошо пела. Это её достоинство соответствовало тому идеалу, который я находил у других людей. Старшая из них, Афанасия, казалась мне всегда похожей на Екатерину II-ю. Был у С. А. ещё сын – личность бледная, незаметная. Интересно, что сам С. А. оставил у сельского населения, а преимущественно у женщин, память о себе как «морж»: он любил купаться и купался до ледостава. Тут его подсмотрели наши «дамы», когда приходили за водой или полоскать бельё. У берега реки был уже лёд, а он нырял в воду. Сколько было на селе разговоров по этому поводу.
Уже в начале зимы С. А. куда-то перевёлся, промелькнув, можно сказать, метеором.
ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 395. Л. 53–55 об.
Находится только в «свердловской коллекции» воспоминаний автора. В «пермской коллекции» отсутствует.
Виктор Александрович Оранский
В Шадринском уезде на славе были Оранские в селе Зырянке, но Виктор Александрович, как видно, был не из этой ветви Оранских и вообще он прошёл через Течу на положении человека, о котором где-то в Писании сказано: «Род же его кто исповесть».
Среди псалмопевцев теченских В. А. показал себя личностью своеобразной. Начать с того, что для псаломщика вовсе было не обязательным надевать на себя так называемый подрясник – длинный кафтан с глухой застёжкой на шее. Обычно молодые псаломщики щеголяли в партикулярном одеянии, а вот В. А. носил подрясник и являл собой образ какого-то святоши.[231]
Ему было 22–23 г., он имел счастливую наружность, к которой могли бы устремиться любые женские тёплые глаза, много обещающие и прочие, а он ни в какую: замкнулся в своём подряснике, пропах елеем и ладаном. Жить в Тече и не любить русские народные песни. Это было противоестественно, а вот ухитрялся петь только канты о матери-пустыне да «С другом я вчера сидел». Иудушка-баловень. Откуда он? Как получился такой тип человека? В церкви во время богослужений он являл собой образ инока, отшельника от мира сего. Он весь погружался религиозного экстаза. Кто видел его в этот момент, мог воочию видеть мистика, человека, придавленного всей церковной атмосферой. Может быть, в нём было что-то общее с Алёшей Карамазовым, но он был беднее последнего душевно.
Примерно, в конце второго года службы Виктора Александровича псаломщиком в Тече люди стали замечать, что он «сохнет» на глазах у всех: цвет лица становится пергаментным, черты его становятся острее, глаза становятся запавшими в глубы и тускнеют. Он умер в жаркий день «петровок». Хоронили его в жаркий полдень на теченском кладбище. На похоронах его присутствовали его мама, неизвестно откуда прибывшая. Провожали его в последний путь и некоторые женщины, почитательницы его подвижнической жизни. Говорили, что умер он от сухотки спинного мозга, а злые языки болтали, что он нажил эту болезнь, идя по пути библейского Онана.
ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 395. Л. 55 об.-58 об.
Михаил Иванович Спасский
Едва ли когда-либо в «подлунном мире» происходила такая крутая «смена вех», какая произошла в Тече, когда на смену В. А. Оранскому пришёл на смену псалмопевца М. И. Спасский. Если бы кому-либо пришла бы в голову идея снять с «божницы» икону Николая-угодника, а вместо неё поставить портрет Николая II-го, или какую-либо другую из царей земных, то он скорее был смог примириться с этой идеей, чем с появлением в роли псаломопевца М. И. Спасского. В одном из Евангелий повествуется о том, как Христос встретил одного из своих апостолов с замечанием: «Я видел тебя уже однажды под смоковницей». Подобно этому я тоже, встретив в Тече М. И., мог бы сказать, что видел его уже под смоковницей, а ею была Пермская дух[овная] семинария.
Осенью 1902 г. я был в первом классе семинарии, а он в 5-ом или 6-ом классе её.[232] Есть какой-то психологический закон, по которому взгляд «младших», направленный в сторону «старших», острее, чем наоборот, при этом шире действует интуиция, умственное зрение. Мы различали среди «старшеклассников» щёголей, служителей Бахуса, картёжников, а он впечатление развязного циника: таков его наружный вид и все манеры поведения. Было загадочно, как получился такой юноша в духовной школе.[233] И вот он заявился в Течу в роли псалмопевца. У него не было ничего такого, что в какой-то мере соответствовало бы его роли: не умел петь, ни читать по-славянски. В этом отношении его выручали Нюнька и Тима Казанцев.
Скоро среди женщин – соседей его пошли слухи, что он, служитель культа, обладает горячим сердцем и склоняет на любовь честных жён. Бывало и так, что когда в церковь приезжал «поезд» провожавших невесту девушек, что было в обычае, он увязывался с ними на торжество свадьбы в роли Дон Жуана, причём не стеснялся открыто в грубой форме проявлять себя в этой роли. К чему бы он ни прикоснулся, во всём проглядывал его цинизм: в разговоре с кем-либо, или в отношениях к прекрасному полу. Учительницей в это время была только что окончившая Пермскую женскую гимназию девушка. Она была строгого поведения, но он и тут проявлял свои циничные замашки, компрометируя её. И вот однажды утром его и её увезли в Шадринскую тюрьму. Это было зимой 1905 г.[234] Осталось тайной по чьему повелению это было сделано. Кто же он был? Он, очевидно, был родственником екатеринбургского врача Спасского, который заготовлял вакцины для привития оспы. Пребывание М. И. Спасского в составе теченского причта было самым постыдным явлением последнего.[235]
ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 395. Л. 58 об.-63 об.
Авторский заголовок очерка «Сергей Михайлович Спасский» ошибочен и заменён на «Михаил Иванович Спасский», т. к. в «пермской коллекции» автор называет его Михаилом Ивановичем, что подтверждается в Списках учащихся Пермской духовной семинарии.
Василий Димитри[еви]ч Упоров
Он кончил Екатеринбургскую псаломщическую школу, а мальчиком состоял в знаменитом архиерейском хоре во время управления епархией епископом Владимиром.
Псаломщическая школа была тем учреждением, где обучали «четью, петью церковному», т. е. чем-то вроде духовного училища без классических языков и общеобразовательных предметов.
Как бывший певчий хора В. Д. овладел высокой культурой пения и обладал хорошим голосом – лирическим баритоном. После Окт[ябрьской] революции он был протодиаконом при Пермского архиерее.[236]
ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 395. Л. 63 об.-64.
Александр Григорьевич Измайлов
После окончания Рязанской дух[овной] семинарии он пристроился временно псаломщиком в Тече с явным намерением подсмотреть невесту и надеть рясу. Типичный бурсак он был и в быту и по службе на уровне «умеренности и аккуратности».[237]
ГАСО. Ф. р-2757. Оп. 1. Д. 395. Л. 64–64 об.
Находится только в «свердловской коллекции» воспоминаний автора. В «пермской коллекции» отсутствует.