В годы Великой Отечественной войны

каждый второй танк и каждый третий снаряд

делались из магнитогорского металла.

Следует, наверное, отнестись критически к утверждению лауреата Нобелевской премии, академика И.П. Павлова, что фашизм был порожден как противодействие злодеяниям коммунизма, его претензиям на мировую революцию. Практика показала, что в некоторых государствах тоталитарные режимы, родственные фашизму, геноцид, возникли, существовали и по другим причинам. Упрощенный подход к фашизму, национал-социализму, при осмыслении исторических событий может привести к ошибочным выводам. Гитлер и его клика в альянсе с Италией, Японией начали войну, в сущности, против всего мира, всего человечества, а не против коммунизма.

И подвиг советского народа в борьбе с фашизмом, вклад СССР в освобождение народов многих стран от коричневой чумы невозможно умалить, переоценить – при любой точке зрения. Переоценка, уточнения могут быть только в частностях, деталях, в отдельных событиях, государственных мерах и акциях противостоящих сторон. Умолчаний и неправды о войне много. Самым живучим оказался миф о неожиданности боевых действий Германии против СССР. Конечно, Сталин пытался отодвинуть начало войны, цеплялся за каждую ничтожную и эфемерную надежду, чтобы избежать конфликта с Германией. Лаврентий Павлович Берия писал угодливо: «Я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападет».

Роль разведчиков, сообщавших точно дату начала войны, нейтрализовалась не менее «точной» дезинформацией от других агентов. Несколько ложных известий о планируемом начале военных действий лопнули как мыльные пузыри. И все же советскому правительству, Сталину было ясно, что война начнется 22 июня 1941 года. Вечером за десять часов до нападения Германии на СССР Сталин провел в своем кремлевском кабинете совещание, вызвав Молотова, Ворошилова, Берию, Маленкова, Вознесенского, Кузнецова, Тимошенко, Сафонова, Жукова, Буденного и Мехлиса. На совещании утвердили мероприятия не на случай нападения Германии на СССР, а именно конкретные меры в связи с началом войны. Процитируем этот документ Политбюро, с грифом – «строго секретно»:

«Постановление ПБ от 21 июня 1941 года.

I.

1. Организовать Южный фронт в составе двух армий с местопребыванием Военного совета в Виннице.

2. Командующим Южного фронта назначить тов. Тюленева с оставлением за ним должности МВО.

3. Членом Военного совета назначить тов. Запорожца.

II.

Ввиду откомандирования тов. Запорожца членом Военного совета Южного фронта назначить тов. Мехлиса начальником Главного управления политической пропаганды Красной Армии с сохранением за ним должности наркома госконтроля.

III.

1. Назначить командующим армии второй линии тов. Буденного.

2. Членом Военного совета армий второй линии назначить секретаря ЦК ВКП(б) тов. Маленкова.

3. Поручить наркому обороны тов. Тимошенко и командующему армиями второй линии тов. Буденному организовать штаб с местопребыванием в Брянске.

IV.

Поручить начальнику Генштаба тов. Жукову общее руководство Юго-Западным и Южным фронтами с выездом на место.

V.

Поручить тов. Мерецкову общее руководство Северным фронтом с выездом на место.

VI.

Назначить членом Военного совета Северного фронта секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) тов. Кузнецова».

* * *

Заседание Политбюро, обсуждение возможных вариантов начала войны с Германией закончилось в 11 часов вечера 21 июня 1941 года. Но члены ПБ из Кремля не ушли, остались на ночь. Так что никакого «неожиданного нападения» гитлеровской армии на СССР не было. Этого ждали с тревогой, с должной ответственностью и напряженной подготовкой. Советский Союз изготовил к войне 170 дивизий, 9 тысяч танков, почти 47 тысяч орудий и минометов, 8450 самолетов. Немцы выставили 188 дивизий, но более опытных, технически оснащенных и мобильных. В количественном отношении силы были примерно равными, ибо чисто немецких дивизий, т. е. более надежных, было меньше: 153. И нельзя сказать, что Гитлер не учитывал нашей мощи, не беспокоился за исход войны. Фюрер чувствовал опасность, конкретизируя ее даже в образе петли на своей шее. 21 июня 1941 года он писал своему учителю и другу Муссолини:

«Русские имеют громадные силы… И при таком гигантском скоплении мощи с той и другой стороны существует возможность, что в какое-то мгновение пушки сами начнут стрелять, а я ведь вынужден был бросать на восточную границу все больше танковых сил и обострить внимание Финляндии и Румынии на опасность. Мое отступление доставило бы нам тяжкую утрату престижа. Это было бы весьма плохо при возможном воздействии на Японию. Посему после длительных раздумий я сделал заключение, что правильнее разорвать данную петлю до того, как она будет затянута…»

Ночью 22 июня 1941 года не спал в Москве перед вскрытием конверта «Икс» немецкий посол Шуленбург, не почивало советское правительство. Сталин прилег на диван в своем кабинете, не раздеваясь, только в три часа, перед утром. Разбудила его телефонная трель. Жуков сообщил о бомбардировке Киева, Житомира, Севастополя, Минска, о вторжении немецких войск на нашу территорию… В кабинет вошли Молотов и Берия.

– Неужели война? Что говорит Шуленбург? – раскурил трубку Сталин.

– Шуленбург был у меня. Германия объявила нам войну, – сказал Молотов.

Сталин подошел к окну, отдернул штору и проговорил сдавленным голосом:

– Товарищ Ленин создал великое государство, а мы его просрали!

Воля Сталина была парализована, он уехал на свою дачу в шоке, бездействовал около недели в стрессовом состоянии, нигде не появляясь, никого не принимая. И когда члены Политбюро появились у него в полном составе, Иосиф Виссарионович подумал, вероятно, что его отстраняют от власти, могут арестовать. Сталин встретил членов ПБ трижды повторенной фразой:

– Товарищ Сталин – не враг народа! Товарищ Сталин – не враг народа! Товарищ Сталин – не враг народа!

* * *

На Магнитке ведал об этом, может быть, всего один человек: Носов. Сообщил ему о том, что происходило в Кремле, Коробов. Но и сам Коробов не был вхож в круги высокие, информацию получал от Завенягина. И в то время «секреты» выползали за каменные стены Кремля. Завенягин узнал подробности о растерянности Иосифа Виссарионовича от своего друга, покровителя – Вячеслава Михайловича Молотова. И по тонким намекам понял, что Сталина могли тогда действительно лишить власти. Это был третий и последний эпизод, когда Иосиф Виссарионович находился на грани своего падения. Первый – письмо В.И. Ленина о его грубости, недостатках с предложением «обдумать способ перемещения Сталина» с должности генсека, к чему XIII съезд РКП(б) в 1924 году не прислушался. Второй – злополучный XVII съезд ВКП(б) в 1934 году, где большинство делегатов проголосовало против Сталина.

Члены Политбюро, оставив Сталина у власти в июне 1941 года, поступили, безусловно, правильно. В грозное для страны время имя «вождя», его авторитет, культ могли сыграть положительную роль для мобилизации сил народа, общества, государства в борьбе с фашизмом. И альтернативы не было. Несколько отвлекаясь от темы начавшейся войны с фашистской Германией, скажем, что и в 1924 году Сталин для России был злом в тысячу раз меньшим, чем рвавшийся к власти Троцкий. В крайнем случае особых различий между ними не было.

Не будем задумываться и над экспрессивной по выражению, горькой, пессимистичной фразой И.В. Сталина, будто начало войны с Германией означало, что Советское государство рухнуло. Образ Иосифа Виссарионовича проглядывает в этом даже человечнее! Взять вот по-русски так и сказать: «просрали!»

Но выразиться так правильнее было бы позднее, через 50 лет, М.С. Горбачеву. Система Советского государства оказалась прочнее, чем полагали некоторые политики и политологи. Если в первую неделю войны растерянностью были поражены И.В. Сталин и прифронтовые штабы, командующие армиями, где немецкие войска наступали стремительно и успешно, то в глубинах России, в тылу – целеустремленно формировалось противодействие, мобилизация сил для войны.

По воспоминаниям ветеранов-магнитогорцев, сильное впечатление произвело тогда на всех выступление по радио Вячеслава Михайловича Молотова:

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбардировке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий. Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Вся ответственность за это разбойное нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шуленбург в пять часов тридцать минут утра сделал мне заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить с войной против СССР в связи с сосредоточением частей Красной Армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявило никаких претензий к советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной.

По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и потому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, советским правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей родины. Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработившей французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя – товарища Сталина! Наше дело – правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

На Магнитке, как и почти по всей стране, за исключением прифронтовых и оккупированных немцами районов, знали наизусть последние фразы из выступления В.М. Молотова: «Наше дело – правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Чувство патриотизма при этом было массовым. Добровольцами на фронт записывались и юноши из раскулаченных семей, родственники репрессированных, безвинно осужденных и расстрелянных. Утверждение это нисколько не противоречит реалистическим картинам великого русского писателя Александра Исаевича Солженицына о вооруженной борьбе советского народа с коммунистическим режимом («Архипелаг ГУЛАГ», часть пятая – «Каторга»).

Ленинско-сталинские репрессии породили не десятки и сотни тысяч, а миллионы противников советской власти, особенно среди крестьян, казачества. Можно привести для доказательства и более убедительные данные, чем у А.И. Солженицына. Только на Украине встали под ружье два миллиона бандеровцев. Куда уж там до них по численности славному отряду партизан Сидора Артемьевича Ковпака с 30 тысячами бойцов. Война с фашистской Германией имела в приграничных областях тенденцию народного восстания против коммунистической каторги. Процитируем А.И. Солженицына:

«Вот настроения того времени: 22 августа 1941 года командир 436-го стрелкового полка майор Кононов открыто объявил своему полку, что переходит к немцам, чтобы влиться в освободительную армию для свержения Сталина, и пригласил с собою желающих. Он не только не встретил сопротивления, но весь полк пошел за ним! Уже через три недели Кононов создал на той стороне добровольческий казачий полк (он сам был донским казаком). Когда он прибыл в лагерь военнопленных под Могилевом для вербовки желающих, то из 5000 тамошних пленных 4000 тут же выразило желание идти к нему, да он их взять не мог. В лагере под Тильзитом в том же году половина советских военнопленных – 12 тысяч человек – подписали заявление, что пришла пора превратить войну в гражданскую».

О власовцах не будем говорить, написано о них много. Подчеркнем только, что гитлеровская клика опасалась вооружать тех, кто попал к ним в плен и даже перебежал умышленно. Вариант Гражданской войны против коммунистического режима Германия не приняла. Планы у нацистов были другие: победить СССР и превратить его в колонию. Да и многие из тех, кто погибал от голода в немецких концлагерях, записывались в РОА (Русскую освободительную армию), чтобы выжить, а при удобном случае перейти на сторону своих, вернуться. Однозначной оценки сложным событиям тех лет дать невозможно.

И.В. Сталин, кстати, не скрывал, что в Красной Армии многие не имеют никакого желания воевать с немцами. В сталинском приказе № 0019 от 16 июля 1941 года заявлено прямо:

«На всех фронтах имеются многотысячные элементы, которые даже бегут навстречу противнику и при первом соприкосновении с ним бросают оружие». Не понимал Иосиф Виссарионович лишь то, что «многочисленные элементы» порождены были его политикой – раскулачиванием крестьян, репрессиями, голодом, жалкими условиями существования рабочих, интеллигенции.

После войны несколько тысяч репатриантов, побывавших в плену у немцев, были сосланы на Магнитку, стали рабочими треста «Магнитострой». И почти все они в доверительных беседах признавались, что воевать за советскую власть не хотели и что «там, во всех странах, люди живут в сто свободнее и лучше». Особенной отвагой в суждениях отличался слесарь РМЦ треста «Магнитострой» Николай Краснопёров – сухощавый, небольшого роста, рыжий мужичок. Духом он обладал поистине великим, Сталина называл «хреном усатым, кровопивцем». Все это было, было, было… Однако Урал и Сибирь в начале войны находились в других условиях, отдаленных от фронта областях критические ситуации для государства возникали. И преобладали у нас патриотические настроения, а вовсе не те, о которых говорит А.И. Солженицын. Разумеется, что идущие на фронт добровольцами молодые люди из репрессированных семей делали это не по причине всесилия и праведности коммунистической идеологии, а для того, чтобы вырваться из касты проклятых обществом, стать полноценными гражданами, а может быть, и героями. Или грудь в крестах, или голова в кустах! Выросла к этому времени и значительная часть нового поколения – искренне верующих в советскую власть, в светлое будущее социализма. Прозреют они не скоро и не все.

И начавшаяся война поставила перед рабочей Магниткой одну задачу: мобилизовать все силы для помощи фронту, армии. Обиды на советскую власть у многих отодвинулись на второй, третий план. Да и далеко не у всех эти отрицательные эмоции существовали. А мощные всплески, извержения русского патриотизма в истории государства пока еще не мог объяснить ни один гений. Навряд ли раскроется эта великая загадка и в будущем. В общем – социально сложный и противоречивый конгломерат советского общества в начале войны превратился в монолит идейного и морального единства.

А выискивать какие-то колебания среди командармов производства, руководителей совсем уж бессмысленно. Воспроизведем отрывок из воспоминаний директора металлургического завода Григория Ивановича Носова:

«В канун войны комбинат находился в хорошей форме. 22 июня, в день нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, завод досрочно закончил выполнение полугодового плана по всему циклу. Через два часа после того, как стало известно о нападении фашистов на нашу страну, собрался актив завода: командиры производства, партийные и профсоюзные работники. Лица всех присутствующих были суровыми, но ни на одном из них не было растерянности.

– Надо и нам включаться в бой, не ожидая указаний сверху, – сказал парторг ЦК ВКП(б) товарищ А.В. Лесков.

На активе было принято решение – перевести ряд печей на выпуск специального металла. Так начиналась перестройка комбината на военный лад. С полным пониманием ответственности перед страной начали рабочие выплавлять сталь для войны. Заводу было предложено в самый короткий срок освоить выплавку и прокат броневой стали. Передо мною лежало решение, и я мысленно старался обозреть весь путь нашего комбината. Мы только начали ломать установившиеся традиции в выплавке качественных марок стали. Но от тех марок стали, которые мы варили в больших печах, до броневой – дистанция огромного размера… Нигде в мире никто не пытался этого делать. Стало быть, невозможное должно стать возможным. Труднейшую задачу надо было решать быстро, так же быстро, как молниеносно развертывались события на фронтах.

Первая военная задача завода сводилась к следующему: как в кратчайший срок смонтировать эвакуируемый с юга броневой стан и начать катать броню. Весь технический персонал был мобилизован. Возник ряд проектов, где установить стан… В моем кабинете разгорелся горячий спор, на каком варианте остановиться. В разгар дискуссии появился озабоченный заместитель главного механика комбината Николай Андреевич Рыженко. Этот человек знал каждый уголок завода, каждый кран и стан, Рыженко оказывался всегда там, где был более всего нужен…»

Далее Г.И. Носов с драматическим накалом описывает, как по предложению Н.А. Рыженко броневые листы начали катать на блюминге № 3, а начальник цеха, который с этим не соглашался, был изгнан с завода. Этот красивенький сюжет несколько десятилетий кочевал из одной книжки в другую, использовался и в пропаганде для показа героических заслуг ММК в годы Великой Отечественной войны. По сути же, он фальшив, значение прокатки броневого листа на блюминге № 3 преувеличено. Производительность блюминга при прокатке броневого листа была в десять раз ниже предназначенного для этой цели мариупольского стана «4500». Мариупольский стан эвакуировали на Магнитку, и 15 октября 1941 года при горячей прокрутке был уже получен первый броневой лист. А запасы броневого листа на танковых заводах были значительны, жалкие сотни броневых листов, полученные на блюминге № 3, не решали проблемы. И при этом блюминг становился «узким местом», сокращался выпуск других сортаментов, не менее остро необходимых для военной промышленности.

Поэтому главная заслуга Магнитки, Г.И. Носова, В.Э. Дымщица, Н.А. Рыженко и многих других не в прокатке броневого листа на блюминге № 3, а в том, что был смонтирован прямо «с колес», в сроки фантастически короткие мариупольский броневой стан «4500».

О крупных стратегических запасах броневого листа в танковой промышленности Г.И. Носов и Н.А. Рыженко, разумеется, не могли знать, поэтому они и переоценивали значение рационализации с блюмингом № 3. А вот нарком черной металлургии Иван Федорович Тевосян мог бы и подкорректировать действия магнитогорцев. Вероятно, он не надеялся, не ожидал, что мариупольский стан вступит в строй так быстро… Да и сокращение стратегического запаса броневого листа было, наверное, непозволительным.

И все же, хотя и скромный, но добрый вклад с прокаткой броневого листа на блюминге № 3 был. И можно с благодарностью вспомнить тех, кто участвовал в этом: инженеров В.П. Кожевникова, К.И. Бурцева, Г.В. Савельева, механика А.П. Линникова, Н.Р. Ануфриенко… А в морально-психологическом аспекте этому и цены нет: хоть зубами, но вцеплюсь.

Громадной заслугой Магнитки, Г.И. Носова, С.И. Сахина, Ф.Д. Воронова и др. в самом начале войны является выплавка броневой стали в большегрузных мартеновских печах. Это уже было событие на уровне чуда. Событие, до сих пор не оцененное в должной мере. Вернемся вновь к первоисточникам, в которых «ни убавить, ни прибавить», к воспоминаниям Г.И. Носова:

«Броневую сталь всегда варили в небольших печах со специальным – так называемым “кислым” – подом. В Магнитогорске не было ни одного сталевара, который бы когда-либо работал на “кислых” печах. Наши инженеры знали “кислый” процесс только по книгам. Технический отдел наркомата снабдил нас рецептами, как переделать печи. Но нигде в мире нет таких огромных печей с “кислым” подом! Поэтому нам предложили уменьшить садку печей с 180 тонн до 120–130 тонн. Процесс надо вести так называемым дуплекс-методом: сначала сталь варят в “основной” печи, а доводят ее в “кислой”. Словом, канительно и малопроизводительно. Но делать нечего. Начинаем учиться. Всем ясно, что таким способом не удастся накормить блюминг сталью. В момент, когда надо было поднимать производство стали, мы вынуждены сознательно идти на снижение. Нет ли другого выхода? Над этим мучительно думают все инженеры комбината.

К нам приехали с других заводов опытные люди, знающие этот процесс. Из Ленинграда прибыла группа молодых ученых, специалистов по броне. Их прислал нарком. У нас было создано “бронебюро”. Все заняты поисками новых путей. Два ленинградца из “бронебюро” во главе с Семеном Израиловичем Сахниным предлагают увеличить выплавку броневой стали. Ленинградцы рассказывают, что они давно уже думают над тем, как организовать выплавку броневой стали в обычных, так называемых “основных” мартеновских печах. Они пришли договориться о том, чтобы продолжить опыты на нашем комбинате: не соглашусь ли я выделить им для этого небольшую печурку в фасонно-литейном цехе?

– Нет, в фасонно-литейном цехе вам делать нечего. Теперь не такое время.

Вижу их удивленные и разочарованные лица. Минута паузы, и я добавляю:

– Хотите, попробуйте на мартене. Дадим вам печь.

Два научных работника взялись за дело… И вот большая печь загружена по новому рецепту. Процесс ведут сталевар Авраменко и мастер Хилько. Первая плавка не удалась. Вторая плавка получилась. Третья шла в брак и четвертая тоже… Не хватало феррохрома – основного элемента легирования брони. Даем задание разработать новую марку броневой стали, имеющую резко сниженное содержание хрома. Пока реконструируется третья печь, опытная плавка броневой стали варится в 25-тонной печи вальцефасонно-литейного цеха. Поздно ночью звонит Сахнин:

– Удача, Григорий Иванович.

Удивительное дело: как только берешься за какое-нибудь смелое и новое дело, тут как тут появляются разного рода “теоретики”, которые начинают нашептывать: “Нельзя”. И вот так случилось и в тот острый момент. Начальник мартеновского цеха безапелляционно заявил: “В металлургии есть свои законы, и через них не перепрыгнешь”. И на этом участке пришлось менять руководителя, чтобы не погубить дело. И такого человека мы нашли – металлурга волевого, с твердым характером, большим опытом. Им оказался инженер Феодосий Дионисьевич Воронов…»

23 июля 1941 года сталевар Дмитрий Жуков, мастер Егор Сазонов на мартеновской печи № 3 сварили броневой металл, который одобрили на полигоне после испытаний. Броневая сталь была не только качественной, но и дешевой, простой в изготовлении. Ни в США, ни в Англии, ни в Германии эту технологию не разработали, тайну нашей брони не открыли.

Через два-три месяца, в октябре 1941 года, броневую сталь на Магнитке научились варить в печах с основным подом скоростными методами. И через газеты и плакаты-агитки стали известными тогда сталевары М.П. Артамонов, Г.Е. Бобров, Ф.И. Болотский, А.С. Поздняков, Т.И. Абраменко. 24 ноября 1941 года 14 работников металлургического завода были отмечены высокими правительственными наградами. Орден Ленина получили Н.А. Рыженко, Г.И. Носов. Орден Трудового Красного Знамени – сталевар А.С. Поздняков, начальник блюминга № 3 Г.В. Савельев, начальник мартеновского цеха № 3 В.А. Смирнов. Позднее С.И. Сахнин, И. Левин, В.А. Смирнов, Г.И. Носов, Н.А. Рыженко стали лауреатами Государственной премии именно за разработку новых марок броневой стали, за организацию ее производства.

Реконструкции агрегатов ММК, монтаж броневого мариупольского стана «4500» металлурги не могли сделать своими силами. Безусловно, главенствующую роль брали на себя строители. И они, магнитостроевцы, были отмечены заслуженными орденами и медалями: управляющий трестом «Магнитострой» В.Э. Дымшиц, главный инженер П.В. Кузнецов, начальник «Союзтеплостроя» П.А. Андриешин, слесарь «Механомонтажа» И.Д. Сокольчук, бригадир бетонщиков Е.И. Смертин. Правительственные награды в то время значили много да и согрели душу и сердце. И никакие новомодные политические веяния не смогут их обесценить. Награды люди получали по заслугам, и то не все, выборочно. Может быть, один из ста, из тысячи равных! Поэтому наградами не кичились, надевали их токмо по большим праздникам, торжествам государственного уровня. Правительственные награды начали обесцениваться позднее: при Н.С. Хрущеве, особенно во времена Л.И. Брежнева. Помнится, когда хоронили одного министра, а на подушках демонстрировали по телевизору двенадцать его орденов Ленина, доменщик Алексей Леонтьевич Шатилин изрек саркастически:

– И когда он их получил? Поди спер коробку с орденами!

Ничего подобного и даже близкого к этому в годы Великой Отечественной войны не было, хотя по инерции из 30-х годов перекатилась волна процентомании, показухи в «социалистическом соревновании». И лозунги славили магнитостроевца Каиба Рахметова, выполняющего норму землекопа на 400 процентов, бетонщика 5-го строительного управления Фаиза Рахшатова, превысившего сменное задание на 1089 процентов, и уже известного нам Хабибуллу Галиуллина с новым рекордом – 180 процентов. Но мы, помня о 1196 замесах на бетономешалке «Егер» емкостью 375 литров за восемь часов, анализировать рекорды не будем. От «липы и приписок» не избавились и в годы войны. Возможно, они были необходимы «для поднятия духа, ориентиров». Наверное, иные смены длились не по восемь, а по шестнадцать часов. Да и кощунственно брать под сомнение рекорд мальчишки из ремесленного училища № 1 Бори Волкова, который «обрабатывая корпуса мин, выполнял норму взрослого рабочего на 910 процентов». Мальчишка, как говорится, едва подросши, ушел на фронт добровольцем и погиб в бою. Таких мальчишек на Магнитке было много. Им и посвящено стихотворение.

Итак, мы отметили два значительных вклада Магнитки в начале Великой Отечественной войны, имеющие судьбоносную весомость для обороны государства.

1. Выплавка броневой стали в большегрузных мартеновских печах.

2. Быстрый монтаж и пуск эвакуированного мариупольского стана «4500», который и обеспечивал броневым листом танковую промышленность в годы войны. И впишем красной строкой следующий пункт:

3. Интенсивный рост производственных мощностей: возведение трестом «Магнитострой» и сдача в эксплуатацию мартеновских печей – 3-й (6 декабря 1941 г.), 13-й (28 января 1942 г.), 19-й (29 июня 1942 г.), 1-й (5 января 1941 г.)…

Домны № 5 (5 декабря 1942 г.), домны № 6 (25 декабря 1943 г.).

5 апреля 1942 года – приказ наркома черной металлургии И.Ф. Тевосяна о введении в строй метизного завода (ММЗ).

1 июля 1942 года сдали в эксплуатацию прокатный стан «2350».

1 октября 1942 года признан действующим калибровочный завод (MK3). Директором утвержден А.И. Мурзов.

Даже из этого сухого, не очень полного отчетного перечисления видно, как росла индустриальная мощь Магнитки в годы Великой Отечественной войны. А ведь за этими событиями – судьбы, подвиги, радости, страдания, жизнь и смерть десятков тысяч людей. Поведаем и о них хотя бы немного для примера, для памяти и поклона. Но прежде, не стремясь к описательству, вернемся к монтажу мариупольского стана «4500» через воспоминания Вениамина Эммануиловича Дымшица, который был управляющим трестом «Магнитострой» с 1939 по 1946 год. Часть его мемуаров под названием «Броневой стан» была опубликована в журнале «Новый мир», № 6 в 1985 году, а позднее в прекрасной книжке «Магнитка в солдатской шинели» (Москва). Итак, Магнитострой тех лет главами и душой В.Э. Дымшица:

«Одним из первых решений Государственного Комитета Обороны, принятых в июле 1941 года, предусматривалось создание и развитие танковой промышленности на Урале. Мирный Челябинский тракторный зарод переключился на производство танков. Его предстояло значительно и срочно расширить, перестроить… Производство броневого листа для танков нужно было освоить на Магнитогорском и Нижнетагильском металлургических комбинатах.

Телеграмма в Магнитогорск пришла короткая и ясная: получить эвакуированный мариупольский броневой стан, построить цехи и выпускать танковую броню. Срок тоже был определен четкий – два месяца. Не два года по нормам мирного времени и даже не два квартала, а два месяца.

Вот какую задачу получили магнитогорские строители и металлурги в начале войны, когда враг захватывал наши родные города, рвался к Москве и Ленинграду, когда каждая сводка Совинформбюро терзала сердце.

Стана еще не было, мы его не видели, он где-то еще шел дорогами войны. Прилетела группа проектировщиков во главе с инженером Гипромеза Филатовым.

Где разместить стан? Наркомат черной металлургии понимал, что в такой срок стан никогда, никто и нигде не строил, и прислал четкую директиву – разместить его в готовом здании фасонно-литейного цеха, чтобы сократить сроки строительства. Постройку этого огромного цеха, вернее, целого завода, мы недавно завершили. Он должен был снабжать комбинат стальными поддонами и изложницами для разливки стали, которые до войны магнитогорцы получали главным образом с заводов Украины и Урала.

Строительство фасонно-литейного цеха мы только что закончили, как бы предвидя военную беду. Использование цеха на другие нужды в условиях начавшейся войны магнитогорские металлурги считали большой потерей. Но получить скорее броню было несравнимой по важности задачей. Директор комбината Григорий Иванович Носов послал в наркомат срочное донесение, предложив установить стан на другом месте. Ответ пришел незамедлительно: не согласны, не уложитесь в срок предложенное вами место будет использовано под другое производство.

У строителей были основания возражать: фасонно-литейный цех стоял на скальном грунте – на сплошной и прочной скале. Ее можно только взрывать. Чертежей на стан не было. Если он окажется выше, чем пролет построенного цеха, то для устройства фундаментов под стан надо будет их заглублять. Производить мощные взрывы в готовом здании нельзя, если же делать мелкие, то не известно, в какой срок уложимся. На этом можно потерять не дни, а месяцы. Мы, строители, искали другое решение, и предложили другой вариант.

Я тоже послал телеграмму. И тоже без задержки получил ответ, который навсегда запомнил: в течение пяти дней вы не выполняете важнейшее решение и не приступили к работе, если немедленно не начнете строительство, будете привлечены к ответственности по законам военного времени.

Позвал начальника строительного управления, который за три года построил этот фасонно-литейный цех. Александр Николаевич Смелов много лет проработал на Магнитке. Большой, высокий, крупный человек с хорошим открытым лицом, опытный строитель, сказал ему, что надо делать. А он расплакался, стоит, как окаменелый. Так было. Приказал, чтобы сегодня же начал разбирать сталеплавильные печи, электрооборудование, вспомогательные системы – все, что будет мешать строительству фундаментов и рольгангов после получения чертежей.

И все же я был убежден, что найдено не лучшее решение. Разыскал на одной из строек и связался по телефону с Павлом Александровичем Юдиным – первым заместителем народного комиссара по строительству. Он был на Урале. Павел Александрович решением ГКО был назначен ответственным за весь комплекс предприятий для танкостроения на Урале. Он хорошо знал Магнитку. А еще важнее для меня было то, что П.А. Юдин был строителем, глубоко понимающим дело, прямым и доброжелательным человеком, которому все можно сказать.

Рассказал ему всю ситуацию, включая полученную телеграмму. Рассказал, что строительство в скальном грунте в контурах готовых цехом свяжет нас по рукам и ногам. Оно не даст нам выигрыша во времени, а в этом главное, сделает технически малоуправляемым все строительство. Объяснил, что наше предложение, с которым согласен комбинат и горком партии, построить стан на чистом месте в районе прокатных цехов создаст условия, не сравнимые с принятым решением. У нас будет только одна тяжелая необычная задача – как уложиться в назначенное время, в десять раз меньшее, чем по нормативу, и какие для этого надо найти пути и решения. При этом варианте будет сохранен и фасонно-литейный цех.

Дело заключалось в том, что в это время мы расширяли склад готовой продукции в прокатном цехе. В пролете шириной двадцать четыре метра по одной стороне уже были сделаны бетонные фундаменты, а метров на двести по длине выставлены металлические колонны. Если половину мы демонтируем, поставив их зеркально напротив, то через десять дней получим часть каркаса будущего цеха. Мы соединим его с работающим складом, и в нашем распоряжении окажется пролет с готовым мостовым краном. Тогда мы, строители, будем управлять работой отпущенным нам малым временем, а не они, не случайности – нами. Что касается остальных сооружений, то начнем строить их на свободных площадках.

Павел Александрович сразу понял меня и сказал: “Приказ отменить не могу, но в течение двух дней дам окончательный ответ”. Позвонил Павел Александрович не через два дня, а в ту же ночь. Сказал, что Иван Федорович Тевосян, нарком черной металлургии, дал согласие на предложение строителей. От себя добавил: “А вот теперь, если сорвете срок, отвечать будете по-настоящему”.

Вот с чего началась эта необычная первая весенняя стройка, срок которой был дан не два года, как это полагалось по нормативам в мирное время, а два месяца. Построить требовалось здание броневого стана, который еще не прибыл, а также большой цех термической обработки брони, котельную, газопровод и многочисленные вспомогательные сооружения. На все это еще не было чертежей.

Строительство же – это непрерывный процесс организации. Ведь, как правило, каждый завод, цех, объект разнятся по объему, по составу и последовательности работ, он зависит и от условий строительства. Одно дело – постройка на новом месте, другое – в действующем заводе или цехе. Одно дело – строить летом, другое – зимой, это и разные условия и различная технология ведения работ. По-разному организуются одни и те же работы на земле и на высоте. Люди могут трудиться напряженно и четко, но по разным причинам может быть и простой.

На строительстве надежный руководитель – первейшее условие успеха, будь то бригадир, мастер, прораб, начальник участка, управляющий трестом, и не только они, а весь подобранный ими коллектив. С первого же военного задания этот вопрос стал главнейшим, на создание броневых цехов нужны были крепкие и надежные люди…

Павел Федорович Бакума приехал на Магнитку сразу после окончания строительного института вместе с женой, тоже инженером-строителем. Был он мастером, прорабом, начальником строительного управления. Когда я приехал в Магнитогорск в 1939 году, уже застал его в должности начальника технического отдела треста. Первые встречи, прямо скажу, были не лучшими. Отдел задерживал выдачу важных рабочих чертежей, и у нас на эту тему состоялся тяжелый разговор. Позднее высоко оценил инженерные и человеческие достоинства П.Ф. Бакумы и даже дал ему рекомендацию в партию. Он на деле доказал сое качества коммуниста.

Так вот, П.Ф. Бакуму назначили начальником управления по строительству термического цеха. Отобрать надежных помощников являлось его задачей. Он дал свои предложения к вечеру, а на другой день основной состав работников этого управления был назначен. Через три дня возле строительства будущего цеха появилась и стала действовать деревянная контора стройуправления с телефонами, складом, помещениями для обогрева и отдыха людей.

Начальником управления по строительству стана утвердили Н.И. Лавневича, который уже построил несколько прокатных цехов и станов, в их числе законченный только в марте 1941 года блюминг, сыгравший вскоре выдающуюся роль в прокатке брони.

Лавневич обладал не просто опытом, все геодезические разбивки и тысячи креплений рольгангов каждого прокатного стана делались под его личным руководством. Ошибок за ним в этой работе не числилось. Спокойствие, методичность, строгий инженерный расчет в работе, скромность и трудолюбие, партийная ответственность за порученное дело отличали всю деятельность Н.И. Лавневича на Магнитке.

Монтаж металлических конструкций возглавил Петр Иванович Тарунтаев. Из семьи котельщиков и сам старый котельщик, член партийного комитета стройки, Петр Иванович трудился на Магнитке с начала строительства. Четкий и организованный человек, он рассчитал и поставил все работы так, что они велись круглые сутки и определялись не тоннами, а предоставлением в первую очередь фронтов работ строителям и электромонтажникам.

Электромонтажные и огнеупорные работы поручили тоже знающим и деловым людям – Сергею Филипповичу Короткову и Петру Антоновичу Андриешину. Были утверждены также руководители дорожных работ, строительства подземных коммуникаций и всех других участков.

В таком горячем деле, в сложной обстановке особенно ярко выявляется характер человека. “Механомонтаж” поручили замечательному монтажнику, волевому, собранному человеку – Климентию Семеновичу Кочанову. Он быстро подобрал коллектив монтажников для круглосуточной работы, договорился с работниками прокатного цеха, и они отдали ему для сборки половину пролета действующего склада прокатного цеха с мостовыми кранами и железнодорожными путями. Сюда днем и ночью прибывали десятки вагонов оборудования мариупольского стана.

С этого участка от предшественника Кочанова шли каждый день различные докладные записки: и детали поступают не в той очередности, и поломки в старом оборудовании, и не решены вопросы оплаты и т. д. А тут сами собой как бы прошли, отпали неожиданности. Не понадобились докладные записки, которыми страховался его предшественник: чего-то не привезли, чего-то не хватает, что-то надо попрать… Металлурги, прокатчики и механики комбината помогали ему в работе…

На стройку собрали лучшие бригады строителей и монтажников, электриков и огнеупорщиков, плотников и сантехников. В бригаду Вани Яковлева входили плотники и каменщики, выполняли они и бетонные работы. Сам бригадир комсомолец Яковлев незадолго до войны окончил ремесленное училище, оказался хорошим, способным организатором, пользовался авторитетом, не раз его бригада за высокие показатели премировалась в социалистическом соревновании.

Уже в первые дни войны – в июне 1941 года – бюро Магнитогорского горкома ВКП(б) одобрило инициативу бригад арматурщиков Легкобитова и монтажников Ильющенко, ставших на вахту “Все для фронта!” и обязавшихся выполнять в смену не менее двух норм. Это движение получило широкое распространение на всей стройке.

Пришли работать на эту стройку и самые знатные люди Магнитки, начавшие здесь свой путь еще в первой пятилетке: Егор Иванович Смертин и Хабибулла Галиуллин…

Цех возводился на пустынном месте, возле заводского забора, вдоль которого проходил городской трамвай. И через неделю ко всему привыкшие магнитогорцы удивлялись как вынырнувшей вдруг из-под земли стройке, на которой и ночью было светло, словно днем… Надо было превратить шестьдесят отпущенных нам суток в сто восемьдесят смен непрерывной работы…

Как на грех пошли проливные дожди. Они шли две недели подряд, днем и ночью, как будто специально, чтобы усложнить нам работу. Надо было выкопать экскаваторами и вывезти тысячи кубов земли из углубляемого на десять – двенадцать метров фундамента цеха. Автомашины буксовали в котлованах. Строители ставили лебедки и вытаскивали загруженные автомобили. Было тесно, работы замедлялись. Пришлось вспомнить старое, давно забытое: в хозяйствах треста разыскали лошадей и создали отряд грабарей, которые тоже вывозили землю с участков, куда из-за тесноты нельзя было поставить механизмы.

Люди мокли. Кончалось лето, под дождем было холодно. Со складов стройки собрали всю брезентовую и ватную одежду. Василий Андреевич Фомин, заместитель управляющего трестом, организовал специальную группу, которая круглосуточно сушила одежду. Строители переодевались по три-четыре раза в смену, но работу не прерывали. В районе строительства поставили палатки и часть работников перевели на лагерное положение: многие жили в эти дни на стройке. Питание, конечно, было организовано, горячий чай имелся в любое время суток…

Вспоминая эту стройку, могу сказать: все было – и трудности, и риск, но победила убежденность наших людей, их самоотверженный героический труд, воля и организованность. Стан был готов к прокатке брони на пятьдесят девятые сутки с начала строительства».

* * *

Воспоминания В.Э. Дымшица имеют не только историческую ценность. При всей своей документальной точности они глубоки психологичностью, колоритны портретами, характеристиками личностей, деталями и картинами художественного уровня. Далеко не у всех летописцев, писателей и журналистов можно увидеть время правдивым. Из газет военного времени, к примеру, мы можем узнать, что бетонщик 5-го строительного управления Фаиз Рахимов укладывал за смену более 70 кубометров бетона, выполняя норму на 1000 процентов. А магнитостроевец Каиб Рахметов стал даже основоположником соревнования, движения, которое и называли по его фамилии – «рахметовским». Ну и конечно же опять встречается Хабибулла Галиуллин с 1800 процентами. Нет сомнения в том, что они работали героически, самоотверженно. А вот к цифрам, к показателям надо относиться критически. И подсчеты в таких случаях можно произвести без логарифмической линейки… Кроме того, для рекордов часто «создавались условия». Однако обличать их из другого времени с особым усердием тоже не всегда правильно. Что ущербного в том, если одному и полуголодному парнишке приписали на стройке лишние сто процентов, заплатили добавочно таким образом сто рублей, на которые он купил сверх карточной системы кусок хлеба?

Война ужесточала условия жизни. На Магнитку везли эшелонами мобилизованных в «трудармию», много такой рабочей силы было из Узбекистана, Татарии. Они погибали тысячами от изнурительной работы, истощения, холода и болезней. Хоронили их без гробов, сваливая трупы в ямы – как бы в братские могилы. В трудармию мобилизовали по линии военкоматов и магнитогорских подростков, и подростков из близлежащих сельских районов. Строитель шестой домны Антон Терентьевич Рассохин свидетельствует:

«Я вам так скажу, что я военный рабочий. Почему я себя так называю? Потому что всю войну работал. И на домне тоже. Это была адская работа, и не стоит этого скрывать. Мы же были 16—17-летними пацанами. Работали в пятом управлении и бетонировали южный тоннель. Там же стояли палатки, в которых мы жили. Нас кормили, мы спали и работали все в одном месте. Без выходных, отпусков, без больничных. Сколько так работали, я точно не помню. Но осталось в памяти это время адского нечеловеческого труда. Но так надо было работать.

Мой отец воевал на фронте, а я через военкомат попал сюда. Все старались работать. А к труду приучены были, ведь в деревне работали с 12 лет. Я стал бетонщиком. Есть выражение – вытягивали жилы. Могу вам показать – у меня вытянута правая рука. Мы таскали бетон, когда подливали фундаменты. За одну ночь вчетвером перетаскивали 12 машин по трапу на второй этаж. Таскали на носилках, сами накладывали, вываливали. Не то, чтобы отдохнуть, остановиться было нельзя. Бетон сразу схватывался. Не бросишь его, не земля же. Привезут машину – надо срочно убрать. А там уже следующая машина стоит. Руки не держали, так мы проволоку на шею, а к проволоке – носилки, и таскали уже на шее.

Не стоит спрашивать, помню ли я добром то время. Очень и очень тяжелые годы. Мы же были неопытные пацаны. Бывало, потеряешь карточку на хлеб… Некоторые, кто терял, умирали от голода.

Жили в землянке в 1942–1943 годах. Нас было 150 человек, двухъярусные кровати. Были и нечестные люди, крали карточки. В столовой ложка каши, кусок гнилой селедки. Вот на таком питании без карточки многие умирали прямо на своих кроватях».

При всей реалистической остроте в повествовании магнитостроевца Антона Терентьевича Рассохина и даже в отказе «вспомнить добром то время» – истинной патриотичности у него в тысячу раз больше, чем у заклинателей с политической трескотней, которые, говоря о тех же годах, велеречиво вещают: «Партия вдохновляла нас на подвиги! Разве не советская власть, которую сегодня незаслуженно ругают, дала мне все?» и т. д.

А вот рабочий человек сказал просто и убедительно: «Так надо было работать». Спасибо Антону Терентьевичу Рассохину, поклон всему его роду до семи колен в прошлом и будущем за то, что они несли и несут в себе терпеливость, мудрую честность и достоинство русского человека.

Так надо было работать! И так работали в годы войны магнитостроевцы – И. Коковихин, П. Пронин, Ф. Дринько, Т. Легкобитов, К. Коноваленко, Ф. Фурьяко, А. Парамонов, Г. Мирошниченко, Р. Борисов, М. Гуревич, Г. Радченко, И. Иванов, А. Демкин, М. Коновалов, М. Рубцов, В. Серебряков…

Можно перечислить еще десятки и даже сотни ярких фамилий. Не имеет значения, кто из них был рядовым землекопом, бетонщиком, монтажником, а кто – бригадиром, прорабом, инженером.

Еще более известными были металлурги – Г. Герасимов, А. Шатилин, Н. Савичев, М. Артамонов, Д. Жуков, Д. Рожков, Г. Бобров, Т. Абраменко, М. Зинуров, А. Каминский, И. Лычак, А. Полухин, К. Бурцев, В. Кожевников, В. Захаров, И. Семенов, К. Хабаров, Е. Дикштейн…

Если бы отлить эти фамилии в металле даже мелким шрифтом, то возник бы Пантеон трудовой славы более грандиозный, чем знаменитый Георгиевский зал. И женские фамилии в нем бы преобладали. И увековечили бы тогда сталеплавильщиц Т. Ипполитову, С. Васильеву, Л. Сартакову, П. Ткаченко, М. Зикееву, вырубщиц Л. Томпакову, В. Крылову, вальцовщицу М. Камышникову, машиниста турбин ЦЭС Г. Зельскую, токаря РМЦ треста «Магнитострой» М. Зуеву, комсорга на строительстве домны № 6 Р. Инкину…

70 процентов рабочей силы на Магнитке, а в некоторых подразделениях у строителей и более составляли женщины, подростки, юноши и девушки. И не в удивление тогда были информации в прессе, подобные тому, что ученик ремесленного училища № 1 Боря Волков, обтачивая корпуса мин, перевыполнил норму взрослого рабочего десятикратно!

Энтузиазм молодежи, как явление, трудовые подвиги комсомольцев действительно были. Особенно на строительстве 6-й доменной печи. Время высокого напряжения порождало незаурядных вожаков. Секретарь Магнитогорского горкома комсомола Борис Буйвид был одним из таких. Умел он организовать молодежь, зажечь идеей.

– Мы и прозвали его тогда с уважением – «генератором идей», – вспоминал один из ветеранов Магнитки.

Знал и любил весь город в то время и комсорга на строительстве шестой домны Розу Инкину. Она небо осваивала в летной школе, учительствовала, к большим деяниям стремилась, на стройку ее взяли не случайно. Большеглазая красавица, с виду хрупкая, утонченная, была необычно решительной, подвижной, остроумной и улыбчивой даже в самых тяжелых ситуациях. Девчонка в кожаной куртке буквально излучала поток заразительной энергии, животворного оптимизма юности, веры в победу, в успех. Впрочем, фамильная ветвь Инкиных на Магнитке известна. Они почти все такие. Наверное, генетически запрограммированы на лидерство, подвижничество, творческую и высокую самоотдачу в труде. В наши дни таких людей становится все меньше и меньше.

Нам надо понять, что у того поколения, вернее, у значительной его части были другие идеалы, иные ценности. Школьники, например, собрали 150 тысяч рублей на изготовление танка «Магнитогорский пионер», хотя сами, как и все, испытывали трудности. И искренне радовались благодарственной телеграмме, полученной от… И.В. Сталина. Идеологическая система работала на соответствующем уровне.

Драматический накал при возведении пятой и шестой доменных печей увенчался волнующей телеграммой и для многих рабочих:

«Горячо приветствую и поздравляю строителей и металлургов-магнитогорцев с большой производственной победой.

В трудных военных условиях магнитогорцы в небывало короткий срок построили и ввели в действие крупнейшую доменную печь.

Родина и наша славная Красная Армия никогда не забудут самоотверженной работы магнитогорцев в деле непрерывного наращения производственных мощностей и снабжения военной промышленности металлом.

Выражаю твердую уверенность, что вы и впредь своим героическим трудом, напряжением всех своих сил обеспечите дальнейший подъем производства металла для окончательного разгрома немецко-фашистских захватчиков.

Желаю вам, товарищи магнитогорцы, дальнейших успехов в вашей работе.

И. СТАЛИН».

Подобных телеграмм, как и переходящих знамен ГКО, магнитогорцы получили много; 30 сентября 1949 года Президиум ВС СССР наградил орденом Ленина Магнитогорский металлургический комбинат. Не будем обсуждать – насколько нелепо или лепо награждение заводов и совхозов орденами. Но обезличивание в этом явное. В общем – не самое удачное «изобретение» советской власти, ее идеологов. Однако обезличка компенсировалась персонификацией в оценке заслуг: ордена, награды получили и более 650 металлургов. 17 из них были отмечены орденом Ленина – начальник мартеновского цеха № 2 Е.И. Дикштейн, главный инженер ММК К.И. Бурцев, оператор третьего блюминга А.И. Тищенко, мастер-мартеновец А.А. Грибов, сталевары П.И. Гребенников, Г.Е. Бобров, Г. Рязанов и др.

В романе «Сталь и шлак» В. Попова директор ММК изображен весьма отрицательно, клеветнически – под измененной фамилией, естественно. Слава богу, книжка примитивная, ее никто не читает, хотя она и отмечена «лауреатством». Писатель изобразил Григория Ивановича Носова личностью бездарной, чуть ли завод по его вине не остановился и т. д.

Как ни поразительно, живой и правдивый образ Григория Ивановича Носова оставил для истории, для нас не писатель, а партийный работник – секретарь Челябинского обкома партии в 1941–1946 годах, позднее министр внешней торговли СССР Николай Семенович Патоличев:

«Чем больше узнавал я Г.И. Носова, тем глубже проникался к нему уважением. Это был человек выдающихся качеств. Строгость характера в нем хорошо сочеталась с душевностью и простотой русского человека. У Носова не получишь поддержки, уважения, дружбы, если ты этого не заслуживаешь.

Металлургия Урала в годы войны неотделима от имени Носова. Вышедший из гущи народной, впитавший самые лучшие качества русского народа – труженика, Григорий Иванович пронес их через всю свою жизнь. За годы войны, проведенные мною на Урале, я хорошо узнал Носова. Мы стали друзьями – совместная и чрезмерная ответственность за работу Магнитки сблизила нас. Мы беспредельно верили друг другу и помогали. Это лучший вариант отношений при столь высокой важности задач и столь высокой ответственности перед страной, да еще в такое время, как война.

Григорий Иванович Носов был типично русским человеком, с обостренным чувством справедливости. Мне вспоминается в этой связи пребывание в Магнитогорске во время войны высокого представителя США. Григорий Иванович показывал гостю комбинат. Осматривая оборудование, американский гость счел возможным, указывая на какой-то станок или агрегат, заметить: “Это американское”. Носов промолчал. Пошли дальше. Григорий Иванович держался, как всегда, очень естественно, в разговоре не старался подбирать умных слов, хотя имел дело с гостем из Америки.

Может быть, эта внешняя непосредственность, “простоватость” Носова поощрила американца еще в двух случаях сказать: “Это американское”.

Американец, конечно, не предполагал, каким огромным внутренним зарядом человеческого достоинства, коммунистического сознания, глубочайшего советского патриотизма обладает этот внешне нерасторопный человек. Носов, конечно, не “взорвался” – ему, “маршалу на тыловом фронте”, не к лицу было горячиться, и он снова промолчал.

Экскурсия продолжалась. Рассказав об очередном агрегате, Носов подчеркивает: “Это наше, советское”. Около следующего слышу то же: “Это наше, советское”. Осматриваются домны, мартены, блюминги, прокатные станы, и в каждом случае Григорий Иванович очень спокойно, но твердо непременно подытоживает: “Это наше, советское”…

Г.И. Носов был и внешне не беден – высокого роста, плечист, а внутренне – настоящий богатырь. Он прекрасно знал свое дело и как инженер, и как директор».

* * *

Драматические ситуации на ММК в годы войны возникали по разным причинам. Самым острым было положение зимой 1943 года, когда из-за снежных заносов прекратились поставки угля и пришлось остановить половину из 19 работающих мартеновских печей. Однако это всего лишь эпизоды, а не события. Вклад ММК и треста «Магнитострой» в победу над врагом заключался, подчеркнем еще раз, в освоении выплавки броневой стали большегрузными печами, в быстром пуске броневого стана «4500», в строительстве новых мартенов, коксохима, двух сверхмощных домен. Всю эту мощь усиливало и качественно меняло вступление в строй МКЗ, ММЗ и некоторых других производств.

Нельзя не упомянуть и об отливке на Магнитке танковых башен, поставляемых тогда Челябинскому тракторному заводу. Таинственный и легендарный «Танкоград», а попросту – Челябинск, полностью зависел от Магнитки. С броневым листом проблем не было, как и с танковыми башнями для Т-34. Но с появлением у немцев «тигров» и «пантер» проблемы возникли. В мемуарах и воспоминаниях многих фронтовиков наш танк Т-34 несколько идеализирован. При всех своих сверхотличных качествах, маневренности Т-34 был беспомощен в лобовом бою и с «тиграми», и с «пантерами». Они пробивали наш танк насквозь, причем с расстояния, не доступного для эффективного выстрела в ответ или в опережение.

Поэтому и был пущен в производство тяжелый танк ИС, разработанный советскими конструкторами. Директор танкового завода в Челябинске Исаак Моисеевич Зальцман при всем своем гигантском авторитете, пробойности понимал, что навязать какому-либо заводу отливку тяжелых и сложных башен для ИС будет трудно. Все производства были перегружены, новые работы оборачивались ущербом для других государственных военных заказов. Решение через наркомат требовало времени.

И тогда Зальцман обращается прямо к Носову, направив на Магнитку с письмом двух инженеров. По телефону разговоры на такие темы запрещались. Зальцман писал не только как соратнику, но и как другу:

«Григорий Иванович! В развитие благого дела, начатого совместно, создания новых грозных танков – просим тебя помочь нам создать; первую серию новых танков. Для этого нам необходимо получить несколько сот тонн брони и отлить у тебя пару десятков башен.

Г. И., знаю тебя как решительного человека и друга Кировского завода, убежден, что ты все сделаешь. С надеждой жду твоего решения.

И. ЗАЛЬЦМАН».

О результатах дружеских отношений Г.И. Носова и И.М. Зальцмана можно и не рассуждать. Танки ИС начали участвовать в сражениях на месяц раньше ожидаемого срока. Урал своим железным кулаком сокрушал хребет Рура.

* * *

Отмечая заслуги выдающихся личностей, трудовые подвиги вольнонаемных рабочих, комсомольцев на Магнитке военных лет, не надо забывать, что в стране продолжал существовать тоталитарный коммунистический режим. Чрезвычайщина по каким-то параметрам ужесточилась. Но произошли и существенные изменения. НКВД перестал быть грозой и ужасом для крупных руководителей, хозяйственников, партийных работников. Спецпереселенцы не считались уже кандидатами во враги народа. Однако более 10 миллионов осужденных по 58-й статье так и остались в концлагерях, на фронт их не брали, хотя многие такое желание изъявляли неоднократно и настойчиво. Поэт Борис Ручьев, например, будучи колымским заключенным, писал трижды заявление об отправке его на фронт. Из пяти тысяч магнитогорцев, осужденных по 58-й статье, никто не был тогда реабилитирован, помилован или отправлен на войну.

И невозможно пока сделать заключение – по каким причинам это происходило: из-за «неблагонадежности» репрессированных или по необходимости иметь дармовую и окупающую себя рабочую силу на лесоповалах и рудниках Севера, Колымы, Сибири и Казахстана? Возможно, играло роль и то, и другое соображения.

Появился и новый, многочисленный пласт ущемленных в правах людей: мобилизованные в так называемую «трудовую армию». Если А. Рассохин, воспоминания которого процитированы ранее, отказывается «вспомнить даром» те годы, то следует отметить, что он все же считал себя не заключенным, не полузаключенным, а военным рабочим. Были, однако, и другие мнения.

Доктрина Л.Д. Троцкого о мобилизации и переброске рабочей силы по армейским законам, реализованная И.В. Сталиным в годы войны, была, конечно, мягче массовых арестов, но не уступала по жесткости акциям со спецпереселениями. Узбек Т. Кенжабаев свидетельствовал: «Нас, как арестованных, привезли на Магнитку под охраной, поселили в бараке с двухъярусными койками, в проходах между ними не протиснуться, грязь, духота, голод. Работали мы плохо, еле держались на ногах. Узбеки и таджики умирали сотнями, тыщами. В нашем бараке из двухсот человек первого завоза осталось в живых лишь тридцать дехкан. Никакими трудармейцами мы не были. Мы были зеками. Тех даже кормили лучше, чем нас. Тяжело было, особо зимой. Да и мы народ о семьях заботливый. Хотелось многим привезти домой деньгу. Бывало, умрет от истощения узбек, а в поясе, под халатом сто тыщ рублей. Но тогда все мерли, как мухи: и русские, и татары, от голода, от болезности».

По исследованиям доктора исторических наук И.Ф. Галигузова, уже в 1943 году на предприятиях Свердловской и Челябинской областей работали более 70 тысяч узбеков, казахов, таджиков, киргизов. А эшелоны с «трудармейцами» все прибывали и прибывали…

«В начале 1945 года, – пишет И.Ф. Галигузов, – в общей численности рабочих-строителей основного производства треста “Магнитострой” 43,4 процента составляли мобилизованные и лишь 23 процента – кадровые рабочие».

На ММК, МКЗ, ММЗ и на некоторых других производствах процент кадровых рабочих был выше, чем в тресте «Магнитострой». Но в целом можно заключить, что на Магнитке 40-х годов, как и в 30-е годы, добрая половина трудящихся были спецконтингентом. Магнитка была не только партийно-комсомольской, но и каторжной. Другое дело, что «трудармия» была порождена не идеологическим маразмом, а суровой необходимостью, трудностями военного времени, может быть, единственным путем спасения государства. Да и качественное состояние спецконтингента военных лет на Магнитке было иным. Все-таки ведь не заключенные, не униженные и ограбленные спецпереселенцы, а мобилизованные в «трудармию», на время войны. Многие из них вросли в землю уральскую, остались, пустили славные семейные корни. Дети и внуки их стали людьми известными, влиятельными, заслуженными.

В годы войны на Магнитке весьма многочисленны были и так называемые «фитили». Какой-то одной возрастной категории они не имели. Это были и подростки, и молодые строители, металлурги, и старые рабочие, которые от изнеможения не могли после трудовых смен добраться до своих бараков на отдых. Они оставались ночевать, спать в строительных будках, в цехах у отопительных батарей, в тоннелях подземных коммуникаций. «Фитили» не умывались месяцами, носили грязные телогрейки, невообразимые отрепья, брезентовые ботинки с деревянными подошвами и т. п. К ним, неопрятным, опухшим, опустившимся, проедавшим карточки и зарплату за неделю, относились пренебрежительно, называя их даже в глаза – «фитилями». В рабочих столовых несчастные собирали объедки, облизывали тарелки, вылавливали остатки пищи в помоях, отбросах. На прогулы они не отваживались, однако. Работали хорошо, сменные задания перевыполняли. «Фитили» просуществовали на Магнитке до конца 40-х годов! Обликом Магнитки военных лет они, безусловно, не были. Просто незначительный штрих действительности.

А вот эвакогоспитали в нашем городе заслуживают внимания и доброго слова. Первый госпиталь оборудовали и развернули срочно в школе № 31, начальником его стала заведующая горздравотделом Ольга Владимировна Агеносова. Наиболее крупным, известным стал эвакуированный из Смоленска госпиталь № 2191, который возглавлял полковник медицинской службы Константин Иосифович Дробышевский. Госпиталь разместили в театральном зале левобережного ДКМ. Вскоре на Магнитке функционировало уже девять госпиталей (в зданиях школ 5, 8, 16, 29, 31, 47).

Многие бойцы и офицеры в госпиталях сроднились с Магниткой и личной судьбой. Они были молоды, влюблялись в медсестер. И чувства их были светлы, пронзительны, удивительны своим богатством, постоянством, верностью. Истории этих знакомств, судьбы молодых людей того времени могли бы заполнить сотни страниц в захватывающих душу романах. Воспроизведем сокращенно для примера воспоминания З. Толкачевой, опубликованные в одной из наших местных газет («МР», 9.02.95 г.):

«В 1940 году я закончила Миасское педагогическое училище и годичные курсы медицинских сестер. Когда началась война, я жила в Магнитогорске. В первые же дни войны явилась в призывной пункт с военным билетом, чтобы меня отправили на фронт. Но мне ответили: “Девушек пока не берем, ждите повестку”.

В конце июля я получила повестку, меня направили в эвакогоспиталь 3174. Тогда почти во всех школах были госпитали. Там я встретила Григория Васильевича Толкачева в офицерской палате, тяжелораненого. Он был такой скромный, терпеливый, вежливый, добрый. Мне он сразу понравился. Поначалу мы с ним обменивались только взглядами, а потом начали писать друг другу записки. Полюбили друг друга. Мне было 19 лет, ему 22. В госпитале он лечился четыре месяца. У нас была очень строгая дисциплина, работали мы по 12 часов в сутки. Вечерами для раненых иногда показывали кино. И когда Гриша начал передвигаться на костылях, он опускался в зал по лестнице, просил меня остаться в кино после работы, но я боялась начальника госпиталя, она у нас была очень строгая.

В вечерние смены мы собирались в коридоре за дежурным столом. Выходили из палаты Гриша на костылях и другие раненые, пели песни. Я знала много песен и всегда запевала. Гриша очень любил песню “Ты не вейся, черный ворон”.

Наш госпиталь был одним из лучших в области. Лечение и уход за ранеными были хорошие, и раненые быстро выздоравливали, их отправляли на фронт. В ноябре 1941 года Григорий выписался “годным к нестроевой службе”, с переосвидетельствованием через три месяца. Он пришел жить к нам, и мы с ним поженились. Ему очень нравился Магнитогорск. Он мечтал жить после войны только в Магнитогорске.

Через три месяца военкомат направил его в Нязепетровск, где он готовил молодых солдат для фронта. Он часто писал мне письма и высылал деньги по аттестату. В июне 1942 года он сообщил мне, что скоро его направят на фронт. Григорий очень хотел, чтобы я приехала к нему повидаться.

В отделении, где я работала, все сестры охотно согласились поработать за меня, и врачи подписали мне заявление. Но начальник госпиталя меня не отпустила, и я в слезах ушла от нее.

И вот в августе 42-го года он под Сталинградом: на его подразделение, в котором оставалось всего 42 человека, пошло в атаку около батальона фашистов с танками. И он отбил эту лавину атакующих. Его воины уничтожили около 200 фашистов, сожгли два танка и четыре самоходки. Даже двенадцать пленных взяли.

Вскоре я получила от него письмо и вырезку из фронтовой газеты, где Григорий Васильевич был уже снят с орденом Александра Невского. Эта газетная вырезка хранится в Магнитогорском музее».

После сталинградских боев Г.В. Толкачев сражался на Курской дуге. Из фронтовой газеты: «Чрезвычайно сильной была атака противника на участке батальона, которым командовал герой сталинградских боев гвардии капитан Г.В. Толкачев. Только против одной стрелковой роты гитлеровцы направили 56 танков. За день боя полком было уничтожено много живой силы врага, подбито 26 танков, 17 орудий, 27 автомашин, 13 бронетранспортеров, 58 пулеметов».

Затем бои у Днепра. К реке, воспетой великим Гоголем, подошли 22 сентября 1943 года. Офицер, озаренный любовью на Магнитке, поднятый на ноги после тяжелого ранения, познавший счастье в трудное время, воюет с каждым днем отважнее, увереннее, более умело. Военная хроника рассказывает нам:

«Командир батальона Толкачев, распределив переправочные средства, приказал готовиться к форсированию реки, а сам тем временем расспрашивал партизан, чем располагает враг на правом берегу. В половине первого ночи весь отряд успешно форсировал водный рубеж. Комбат и его помощник спешно организовали оборону. Захваченный плацдарм был обширен, и теперь надо было его удержать. На рассвете враг начал свою первую атаку.

И откатились с потерями гитлеровцы, встреченные шквальным огнем советского батальона. Вторая атака, повторенная через два часа, успеха врагу не принесла. Гвардейцы стояли, как скала. Вскоре подошел весь 203-й гвардейский полк, за ним к вечеру переправились остальные части 70-й гвардейской дивизии. Плацдарм был расширен.

Однако предстояло совершить подобное, если не более трудное, на Припяти, в районе села Крушняки. Батальон Толкачева снова совершил тяжелый марш по лесным дорогам, через кочкарники и болота. Партизаны-проводники вывели передовой отряд к месту назначения в обход укреплений врага. Плацдарм на Припяти захватили сравнительно легко, но удержать его оказалось не так-то просто.

На рассвете появились значительные силы противника. С каждым часом их становилось все больше и больше. Атаки повторялись через два-три часа. Отражать их было все труднее, таяли боеприпасы. Солдаты почернели от усталости и беспрерывных боев: глаза ввалились, лица побледнели, губы запеклись и потрескались… Капитан Толкачев, вжимаясь в землю, пополз по-пластунски навстречу “фердинанду” и забросал его гранатами. К вечеру подошел полк и переправился на плацдарм, а к утру здесь уже была вся 70-я гвардейская дивизия…» За личный героизм, умелое руководство боями, форсирование Днепра и Припяти капитану Толкачеву присвоили звание Героя Советского Союза. А в Магнитке ждала его любимая, тревожилась, сердце чуяло, что Григорий в смертельном огне. И она, молоденькая, обаятельная медсестра Зинаида Николаевна Толкачева узнала не первой, что ее муж награжден орденом Ленина и Золотой Звездой Героя Советского Союза. На работе в госпитале ей одна из медсестричек сообщила. Мол, слышала утром по радио, твой Толкачев – Герой Советского Союза!

«Вечером после работы, – вспоминает Зинаида Николаевна, – я подошла к зданию заводоуправления, где на стенде была свежая центральная газета и в ней Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза Г.В. Толкачеву, Г.И. Гурьеву и другим (всего 17 человек).

Я сразу послала письмо Грише, поздравила с высокой наградой и вскоре получаю от него письмо, где он очень скромно пишет: “Воюем неплохо, мне присвоили звание Героя Советского Союза и пообещали отпуск на 15 дней, скоро увидимся”.

И вот мы с дочкой ждем его в отпуск (Светланочке тогда был один год). Ждем-пождем, а его нет и нет. А через два месяца получаем похоронку».

Драматизм в судьбе медсестры Зинаиды Николаевны Толкачевой, ее счастье, тревоги и горе, отвага и гибель ее мужа, продолжение жизни в дочери Светлане являются не частностями времени, а действом истории России, Магнитки.

Ангелы в белых халатах нужны были той эпохе не только в тыловых госпиталях и больницах. И ушли тогда на фронт с Магнитки хирурги Н. Кремез, Ю. Писаренко, главный врач центральной больницы А. Барышев, главный врач санэпидстанции П. Захарова, директор медучилища П. Вашенко, главный врач городской поликлиники Д. Филатов, детские доктора А. Журавлева, О. Ивицкая, Л. Фурман, Н. Чеботарева и др. В Магнитке эти фамилии известны и уважаемы.

Санитарные поезда с контуженными и раненными на фронтах бойцами прибывали один за другим. Более 30 тысяч красноармейцев и командиров приняла Магнитка на излечение. Многие из них имели очень тяжелые ранения, ожоги, поэтому погибали. Хоронили их в братских могилах на левобережном кладбище. Но тысячи из них были спасены самоотверженным трудом врачей, медсестер…