Знойный субботний полдень. Рабочий день закончен. Собираемся домой.

– Девчонки, поехали ко мне! – зовёт Валентина, – Гришка придёт только ночью. Покажу хоть, как живу, да посидим… ха-ха, поокаем!

– Только ненадолго, – согласилась за меня Роза.

•

Вот он, знаменитый Брайтон-Бич – «маленькая Одесса», местечко, некогда отвоёванное выходцами из нашей Одессы! Здесь – тепло и высокое синее небо. Здесь плещется изумрудное море-океян с разноцветными корабликами на залитой солнцем водной глади. Здесь – золотистый пляж, и полно отдыхающих. За домами-домишками – бордвок, приокеанский бульвар с плотным дощатым настилом, где прохаживается и посиживает на широких лавочках русско-одесский народ. Кто болтает, кто читает свежую прессу. Вот господин в соломенной шляпе развернул «Комсомольскую правду», что-то бурно обсуждает с соседом, потрясая газетой.

Валюха приостановилась – купила «Аргументы и факты».

– Живу на том блоке, – показывает она в сторону, где там и тут высятся строительные краны, а на лесах деловито снуют рабочие, сверкая оранжевыми и белыми касками. – Да, Вера, наши русские отстраивают Брайтон! – заметила Валентина, перехватив мой взгляд.

Хм, «наши русские отстраивают Брайтон!» Отстраивают русские… Магазины – русские… бизнесы – русские… Вот и Роза недоумевает:

– Отстраивают русские… Нич-чё не понимаю, откуда у наших столько денег-то?.. Все чуть ни с голой задницей оттуда сбежали, а здесь они… «строят-отстраивают»! На какие вши-и?!

– Вот именно, что «чуть»! Вот на эти «чуть» и строят! Розка, не нашего ума дело, – заткнула любознательную коллегу Валюха. – Идём-давай!

На улицах заметное оживление: бредут, бегут, праздно шатаются прохожие. Многие – в мокрых халатах, в сарафанах, шортах и купальниках с полотенцами на плечах да с креслами-раскладушками. Нормально! – курорт же: искупались, позагорали и – бежать!

Пробежимся и мы. –

Старые закопчённые особнячки в два-три этажа с магазинами, кафе и ресторанами внизу, охраняемые такими же старыми деревьями и кустарниками. Ближе к океану – дома повыше. Оттуда из проулков пробивается океанский сквознячок, гоняющий транспортные газы. Ветерок касается тела, мягко вливается в грудь, бодрит и освежает. Там же, в проулках, нашли пристанище медицинские офисы, ремонтные мастерские одежды-обуви и прачечные. По обе стороны центральной улицы – длинные ряды магазинов и магазинчиков, аптек, столовых, кафе, пельменных.

Людское многоголосье. Оглушительный визг метропоездов над головами, от которого закладывает уши, да нет-нет и пробежит лёгкая дрожь по спине: «ч-чёрт, и кто тебя выдумал!» Свист автобусов, причаливающих к остановкам. Рык автомобилей… Шум заполняет собою пространство, сливаясь в единую какофонию. Вот он – могучий оплот бывших строителей советского коммунизма!

Да… здесь – сплошной русский дух! И всё – по-русски: рекламы, объявления, афиши, названия заведений и прочие вывески. И разговаривают, конечно, тоже по-русски. Только голуби у корявого дуба ругаются на своём, голубином. С десяток их собралось и никак не разделят большой кусок пиццы. А вот и бесцеремонный воробьишка присоседился и смело разбивает мякиш быстрым клювом. А там, в синей полосе океана, весело носятся серо-белые чайки и не ссорятся между собою!

У магазинов на лоточках – горячая стряпня, испечённая внутри в пекарнях: ватрушки-булочки, пирожки с картошкой, мясом, капустой, грибами! «Пирожки, а ну, пирожочки горяченькие!» Народ берёт, тут же, обжигаясь, с аппетитом ест. Смотришь с голодухи, нюхаешь и, того и гляди, слюною изойдёшь! Придётся купить с пылу, с жару!

«Не нужен мне берег турецкий…» – слышим сквозь гвалт родную песню. Бренькает вконец расстроенная гитара с усилителем. Седой брюхан с косичкой на макушке и в кожаной безрукавке на голом пузе сверкает металлическими заклёпками: «Страна моя, – хрипит он, – ты – самая люби-има-ая!» Любимая… какая? Та? Эта? У его ног чехол от гитары открыл зев в ожидании ощутимой благодарности. На дне – мелочёвка и скомканные купюры. Да, наши не гордые и даже мелочь уважают! Сзади, у обочины отдыхает мотоцикл – наверное, хозяина-певуна дожидается…

•

На каждом шагу – кафе-рестораны-столовые с большими красивыми окнами и окнами попроще, со стеклянными дверями: «Татьяна», «Волна», «Приморский», «Восточный пир», «Кавказ» и многие другие. Доносятся музыка и пение: «Люба, Любонька… Сегодня ты на Брайтоне сияешь, а завтра, может, выйдешь на Бродвей». При входах – меню: «армянский шашлык, украинский борщ с чесночными пампушками, плов, самса, лагман, русские блины, беляши, пельмени, молдавская мамалыга, шурпа…» О-о! Глаза разбегаются: ешь-не хочу! Парад-меню Советского Союза!

«Да я ща т-тебя! Ттвою мать!..» – из ресторана торпедой вылетели два мордоворота.

Началась драка, брызги крови, соплей-слюней, мат-перемат. Народ остановился, рты поразевал. Тут же, как грибы из асфальта, выросли бравые копы. Свисток. Наручники. Обоих – в машину. Всё.

А это – Универмаг. На уличном прилавке – ворохи копеечного ширпотреба – такого же, что и мы шьём на швейке. Стойки с одеждой. Здесь же – пледы, коврики, обувь и всякая всячина. Я приостановилась:

– Кофтёнка… очень даже ничего…

– Нравится? – поинтересовался уголёк-афроамериканец на чистейшем русском языке. – Можете примерить, вот зеркало.

Его русский был для нас с Розой приятной неожиданностью.

– Спасибо, на обратном пути…

– Жена этого парня тоже здесь работает, – пояснила Валя, – и тоже прекрасно говорит по-русски. Их бизнес. Да, жизнь всему научит. Как это… «в волчьей стае вой по-волчьи!»

– Да уж…

Торговые ряды: узбекско-таджикские дыни, израильские и флоридские мандарины, персики, помидоры, турецкие сухофрукты, пузатые жареные семечки, изюм, орехи… всё и не перечислишь! Прямо, базар «с миру по нитке!»

А здесь – «Гастроном». Всякой снеди СНГ-вской – изобилие: квас, варенья-соленья – капуста, морковь по-русски, по-корейски, грибы, пряная селёдка в бочках, сало; колбасы, узбекские лепёшки, самбусы и уральская мука «Увелка»… Мда…

Заходим в мясной «Привоз» – подруге приспичило купить кусок полтавской колбасы. Толпится народ – выбирает продукты. Общение некоторых продавцов с некоторыми покупателями восхищает. Прислушиваюсь: это что за новомодный язык?

– Леди, вам сколько колбаски?

– Ван паунд, плиз, плачу кешью.

– Я пóняла. Вам послайсить или целым писом? (хм… о-о… дошло! – «Вам порезать или целым куском?»)

Из подсобки слышно, как рубят мясо. У прилавка, за спинами продавцов красуется плакат: «Да тихо вы!! Голова болит…» Сквозь русский галдёж послышался слабый одинокий голос: «Пли-из…» Поняли: коренной американец – любитель русской кухни. Такие любители, со слов Вали, здесь частенько встречаются – вкусно же! Наблюдающий за порядком – напыщенный господин с большим перстнем на пальце и со связкой ключей на поясе (сразу видать: старшой) кричит поверх голов:

– Маруся-а! А ну-ка быстренько обслужи иностранца!

Мы разом грохнули:

– Ой… самый, что ни на есть, американский американец – иностранец?! Ха-ха-ха!!! Боже… Вот цирк-то! И какая уважуха!

Выходим из мясного на свет божий. О! а этот магазин своей вывеской «Вино, ликёр, водка» зазывает расслабиться. В огромном окне на фоне разноцветных бутылок красуется рамка с большими буквами: «Не волнуйтесь, господа, мы понимаем… по-китайски!» – Ну, слава богу! Отлегло! А то я всё думаю: с кем бы это мне по-китайски-то побалакать! А всё-таки любопытно: это что значит-то? Дескать, смело пейте-дуйте наши весёлые напитки, хоть до зелёной сопли! А потом уж ладком по ихнему-то и побеседуем?

– Девчонки, сахар надо.

И снова – «Гастроном». Уже другой. Полно всего. Засмотрелись на то и сё. А вот и сахар-песок. Та-ак… не разберу цену… «Очки… где же очки-то?.. Бл-лин… как всегда…» К стенду с сахаром решительно подкатывает тётушка в вишнёвой кофте с жетоном на шее – сотрудница. Лицо – шаньгой, голова – редиской с хвостиком. Округлые плечи обнимает цыганский платок. Замёрзла, что ли? А и, правда, из камеры, где и здесь тоже слышна рубка мяса, несёт холодом. Тётенька записывает что-то, шепчет-считает…

– Девушка, скажите, пожалуйста, сколько стоит сахар?

– Там цена есть! – не отрываясь от своего занятия, рыкнула «девушка».

Во, ничего себе! Я аж поперхнулась от «ласки»!

– О-очки забыла…

– Не моя печаль… Иди, не мешай уже!

– Ну ты и язва! – вырвалось у меня.

– Сама такая!

Мы обменялись коротким взглядом. «Пош-шла ты к чёрту со своим сахаром, старая кикимора! В другом магазине куплю!» Конечно, можно поднять хай по поводу «прекрасного» сервиса, но нет времени – Роза торопится.

А вот и молочный отдел. Возьму-ка йогурт – утречком так хорошо йогуртом позавтракать. Да и на работу взять тоже… Та-ак… Не пойму чего-то… надрываю глаза, но… чё написано-то?.. «… годен до…»

– Валюха, до какого годен-то? Очки оставила… вечно я их забываю!

– Апрель… пятое.

– Какое?! А сегодня? Сентябрь – тридцатое!.. Нич-чего себе! Ты чё-то не то смотришь. А ну-ка возьми вот этот…

– Апрель… пятое.

Спрашиваю продавщицу:

– Девушка, а почему просроченный йогурт-то продаёте?

– Хдей-то? – продавщица смотрит на срок годности, ногтём соскребает цифры. – Здесь неправильно, молочку только что получили! Час назад.

– Девчонки, – говорит Валентина, – я здесь не беру. Часто и крупы, и приправы продают просроченные, и печенье в пачках, и конфеты даже с жучками и червячками, представляете? Короче, смотреть надо в оба.

Чертыхаясь, выходим на улицу. Ругаться неохота и, как уже сказала, некогда.

– А каким мака ром им разрешают… просрочку-то? – изумляется Роза. Она, как и я, живёт в итальянском районе – это почти что в другой стране.

– Таким вот макаром! Они просроченный и закупают. А разрешают… хм, денежки…

– Понятно.

Мы на улице. Худенькая женщина с кротким бледным лицом, на котором застыли капли пота, бережно толкает инвалидную коляску. Там восседает распаренная особа с брезгливой физиономией: «Здесь остановись! Апельсины купи», – приказывает она, вскидывая наманикюренный перст-сардельку с крупным рубиновым перстнем. Коляска «припарковалась» около прилавка, где орудуют шустрые мексиканцы, разгружают и раскладывают овощи и фрукты. Тут и дыни-«поросята».

Мексиканцы причитают по-русски: «Берёшь-давай дыни тажиския… кусныя, сладкия!» А худенькая тем временем подносит своей патронессе каждую апельсинину, показывая «товар натурой». Товар-то и, вправду, хорош! Бледненькая, по всему, сиделка. А та, что в коляске, новоиспечённая барыня. Да… как быстро усваиваются «профессии»!

Валюха выбирает свёклу на борщ, мы с Розой ждём в сторонке. Бойкая торговля! В гуще толпы божья старушка, пристально рассматривает дары природы, перекладывает яблоки. Вот она нюхает красивую грушу… и, на мгновение оставшись одна, вкатывает грушу в свой карман и тут же, не спеша отходит прочь.

– Видела? – спрашиваю у Розы.

А вот и Валентина: «О чём это вы?» Услышав ответ, удивилась: «Вечером эта бабка могла бы набрать овощей-фруктов после сортировки у любого магазина. Вечерами их всегда – сколько угодно и без риска».

– Там уже качество-то, наверное, будет не то.

•

«Доллар, онли ван доллар!» («Доллар, только один доллар!») – Чернокожий торгует с лотка у открытого ВЭНа. Штаны ли, рубаха, куртка, свитер, юбка – любая вещь – только доллар. К слову, есть магазины, продающие товар на развес. Иногда дорогой и очень модный и с этикеткой. А тут на углу ещё один чёрный молодец приторговывает «золотом». «Золёто, золёто!» – он большой пятернёй хватает горсть часов-цепей из синей коробки, висящей на шее на манер русского коробейника: «купи золёто».

У книжного магазина «Санкт-Петербург», где полно русских книг и музыкальных дисков, наперерез шагнул мужчина в тонких очках. Тычет мне в нос книжку:

– Замечательная книга. Повести и рассказы. Купите – не пожалеете! Недорого.

Ну, конечно, мне интересно:

– О чём? Кто автор?

– О любви, о крепкой человеческой дружбе. Автор – я!

Открыла. – С первых строк полилась сплошная графомань. «О-ой, не могу…». Аж зубы заболели. Вернула.

– Вот бедняга-то! Чем бумагу марать да время убивать, лучше бы…

– А, может, в этом его счастье на чужбине, – убеждённо говорит Валюха. – Одни в пьянство бросаются, а другие, видишь, пишут. Всё лучше, чем пить-то!

– Ну и купила бы книжку, порадовала человека!

– Денег жалко, да и лишних нету. Идёмте!

А рядом – ещё два книжных магазина, читай-не хочу!

Женщина с огромной сумкой и обветренным лицом путешественницы преградила дорогу. Она вручает визитки туристической фирмы:

– Поезжайте с нами, – начала она телеграфным темпом, – мы вам обеспечим…

Страшный сотрясающий грохот, визг и лязг проезжавшей над головами громадины-поезда заглушил слова женщины. Наконец визг пропал.

– … и только с нашей фирмой не прогадаете, звоните, приходите! – скороговоркой закончила она и уже протягивала свою визитку следующему прохожему: «Только с нами…»

Сбоку от тропинки прямо на асфальте – газета. На ней разложено старьё: бинокль, туфли с узкими задранными носками, как у маленького Мука. Мятое пальто на плечиках, прикреплённых к столбу, платье, кофта с растянутыми рукавами. Старик и старуха торгуют. Он в одной руке держит андатровую и песцовую ушанки, в другой – пышный воротник. У неё на чемоданчике – вязаные носки-варежки, колготки и мохеровые шапки. «Недорого… недорого…» – вежливо созывают покупателя. Рядом с ними ядрёная бабуленция потряхивает белым ажурным платком: «Оренбургский, берите в подарок – тёпленький…» Да, рукодельники! Но в такую-то жару о носках да шапках и думать неохота! А ведь красиво-то как – одно слово: ажур! Через два шага от стариков полная блондинистая леди, похожая на артистку, в тёмных очках и с большим бантом на затылке, продаёт панацею от всех болезней: чайный гриб в банках, девясил и алоэ в горшках и горшочках, стоящих в ряд. Ёрзая на высокой табуретке, громко и подробно объясняет, как принимать «лекарство» и никогда не болеть.

«Лекарства-лекарства… русские лекарства! А кому лекарства…» – нервно поглядывают по сторонам лица мужского и женского рода. Почему нервно? Потому что сыщики отлавливают. Лекарства с рук продавать нельзя! К тому же… неизвестно, откуда эти лекарства? Может, подделка, яд, а, может, ворованные, а вдруг, там ещё и наркотики? Одну бабульку лет восьмидесяти судили за торговлю наркотой. Старушонка еле отревела себе условных пять лет. Все газеты бубнили тогда про русскую мафию!

– Пройдите в наш косметический салон! Дама, я к вам обращаюсь, – женщина крутит в руках расписную баночку, – вы с нами станете ещё краше! Я вам гарантирую! – тянет меня за локоть к двери аптеки, – там у нас салон…

– Да отстаньте!

Высоко у самой крыши на облупленной стене трёхэтажки играет на ветру жёлтым пляжем, роскошной виллой с белым парусником и голубым морем-океяном огромная цветастая вывеска. Вывеска горланит: «Во Флориде только мы построим дом вашей мечты! Только у нас вы обретёте своё американское счастье! Торопитесь!»

– Уже бегу! «Где деньги, Зин?» – Роза потрясла карманом, весело зазвенела мелочь, – ага, «что нам стоит дом построить!» Всем – только «давай!» Все зовут, все норовят хватануть мои кровные, но хоть бы один из вас, блин, предложил: «а давай, Розетта, мы отвалим тебе кучу! и будешь ты её лопатой грести и… хватай-торопись – покупай живопись! Бери всё, что душеньке твоей угодно!»

– Ну! Щас… навалим… кучу! – хохотнула я. – Ты чё разошлась-то?

– Да зло берёт!

•

– Вы – еврейка? – подкатил под ноги Розы пейсатый[1] отрок в кудрях и шляпе. – Возьмите молитвенник. Там написано, как хорошо вам будет жить в Раю!

– Ага, молодой! А ты, видать, только что оттуда?

На другой стороне мимо банка, звеня колокольчиком, неровным строем маршируют семеро лысых в жёлтых длинных одеждах и поют. В руках барабаны, тарелки, транспаранты. В чёрной рясе с большим крестом на огромном пузе мимо крупно прошагал поп – рыхлый человек лет пятидесяти, бородатый и рослый. Похоже, он готовится стать матерью.

Измятая нищенка с пропитой морделью и со свалявшейся метёлкой на голове потрясает стаканчиком: «подайте христа ради…» Весь вид её кричит о пережитых страданиях и лишениях. От неё густо несёт мочой. Бедняга смотрит виновато-моляще подбитым глазом, едва шевеля гнилым мокрым ртом с красными опухшими губами. Поодаль нетерпеливо топчется синюшный кавалер. Он поминутно вертит головой, видимо, караулит: нет ли где полицейского. Самому-то просить подаяние, наверное, не подобает.

– Да что же это такое-то! – восклицает Роза. – Ну хоть плачь вместе с ней… Господи, помоги Ты этой бедолаге, если не Ты, то кто же ещё? – Сама подносит доллар, причитает: – Ведь пропьёшь же!

– Знаешь, зачем даёшь… – глядя поверх нас, равнодушно и резонно промямлила горемычная.

– Какая же нечистая сила затянула-то тебя за эти тридевять земель, а? – спросила Роза и тут же, меняя интонацию, попыталась взбодрить нищенку: – Здесь же полно всякой соцзащиты! Да хоть на этом же Брайтоне! Обратись! Церковь есть… община русская. В мэрию, наконец. Много же инстанций всяких – не дадут пропасть!

Женщина потупилась:

– Без тебя знаю. Приводили туда-сюда… но… ничё не хочу.

– Да ты же с ума сходишь, не понимаешь, что ли?! И мужик вон… такой же. Наверно, ещё и детки есть?

Та вздрогнула, и вдруг… щёки её задрожали, рот закривился. Казалось, несчастная вот-вот заплачет. Но она сдержалась и, волком глянув на Розу, тихо рявкнула:

– Не хочу, поняла? И отвали от меня! Прицепилась… т-тоже мне… мать-Тер-реза нашлась…

– О, блин, – отходя, проворчала обруганная Роза, – да ей, похоже, нравится такая жизнь… собачья!

– Как пить дать, – согласилась Валюха, – только не обижай тутошних собачек.

– Слушай, мать-Роза, откуда тебе известно про здешние соцслужбы-то? – спросила я.

– Интересуюсь-читаю. Во всех районах есть, чтоб ты знала.

•

– Подайте пятьдесят центов… – это уже опрятная пожилая госпожа с кружечкой, закатывая глаза, на английском канючит подаяние. Я метнулась, было, подать.

– Да кончай ты! – дёрнула меня Валюха, – береги себе на обратную дорогу. Она сюда как на работу ходит, а ты… В своём-то районе ей, видать, стыдно просить, а здесь никто не знает, да и подают бойко. Не поверишь, но, говорят, у неё свой дом есть и хорошая пенсия, плюс все бенефиты[2].

Подходим к остановке метро. На земле – коробка. В ней копошатся пушистые кошечка с собачкой. Около на ящичке – верзила с плакатиком: «Пожалуйста, пожалейте животных – подайте им на пропитание!»

– Девочки, афишку возьмите! – брюхатенький старичок-боровичок суёт фотографический листок с портретиками Софии Ротару, – в школе в пятницу выступает, а в воскресенье – в колледже. Не пропустите!

– Хм, здесь в школах да в колледжах выступают. А там сообщают, что покорили всю Америку! – смеётся Валюха.

Мда… жизнь. Вот такой, как говорится, предметный мир брайтонской Одессы. А людской поток неспешно и поспешно прохлаждается-торопится идёт и бежит по своим делам.

•

А мы остановились у двухэтажной халупы. Тени лопастого клёна покачивались на крупчатом асфальте. Блестела на солнце табличка «парики, шубы, пальто, шапки». Обрюзгшая дама с чёрным бантом на затылке (бант – непременный атрибут наших щеголих), в кружевной сиреневой блузке на тёмной юбке и кедах – поверх белых носков (по брайтонской моде), толстыми губами жевала длинную сигарету и надтреснутым голосом на всю улицу раздражалась по телефону:

– Да-а. Ну и?.. А я знаю? Ага, щаз-таки бегу и падаю! – тетёха выпыхнула клуб дыма. – Ой, ну ты посмотри на этого патриёта за мой счёт!

– Хозяйка магазина и апартаментов наверху, похоже, опять с бедным мужем на разборках, – шепчет нам Валю-ха. – Она его уже съела! Мы у неё каморку снимаем. – Хозяйка, не прекращая телефонного разговора, посмотрела на нас, подняла выщипанные брови. Мы кивнули. Роза поздоровалась: – Привет, Цилечка!

Хозяйка лениво мотнула пухлой рукой, обсыпанной золотом-бриллиантами, не обращая на нас внимания, продолжала свой разговор:

– Я имею итальянские вещчи, Эммик, а это же ж твоё говно – гроб с музыкой! Не ведись на го… Ну шо ж это делается? Ну шо ж это делается-то, а?! Я тебя вспрашиваю! Или я уже, по-твоему, похожа на адиётку? Как я это говно продам, а? Ой, без ножа меня кромсаешь… Да не бери же ж его, я тебе говору!

Мы, не дослушав Цилю, вошли в помещение. Дверь направо – магазин, прямо – крутая с хрустом деревянная лестница. Поднимаемся… кажется, вот-вот эта ветхая сходня рухнет.

Второй этаж. Сразу обдало сильно нагретым и удушливым воздухом. Тесный коридор, как в вагоне поезда. Настежь открыты фанерные двери. Валюхина – дальше – последняя. Проходим вглубь.

Попутно заглядываю в чью-то клетушку – точно, как в купе. Здесь – худой голый старик в широких трусах. Скелет-скелетом. Лежит пластом на сером матрасе с откинутой простынёй. Из-за провалившихся небритых щёк торчит острый нос. Жарко и парно, и нечем дышать. Видно, старый варится, изнывает. Открытые окно и дверь не приносят прохлады. А вот и завизжала-загромыхала электричка – нате вам! Она совсем рядом и, кажется, сейчас ухнет в окно и разнесёт к чёртовой матери этот курятник вместе с его разжиревшей хозяйкой! Разморенный страдалец не ответил на приветствие, он, со стоном отвернулся к измазанной кровяными пятнами стене с раздавленными клопами ли тараканами.

– Валька, что это?.. Мразь какая! Ну хоть бы кондиционер включили человеку, а!

– Хозяйка не разрешает. Только вентилятор. А старик – хилый, может простыть. Ему через три дня на операцию с простатой.

– С кем он?

– Дочь привезла. Она на работе по уборкам, скоро прийти должна. Они, кстати, легально здесь. Вроде бы, отец не хотел сюда ехать и дочку отговаривал. Но здешние родственники отца убаюкали, что, дескать, дочка-Маришка будет хорошо устроена и так далее. Девчонка поздняя у него, росла без матери. Старик и подумал, что вот и оглянулась удача – выпал Маришке счастливый американский билет! А на деле-то оно, видишь, как… родственников-то самих бы не мешало пристраивать. Так что, расчёт только на себя. Денег у них пока нет на хорошее жильё. Но, дочка сказала, что вот-вот снимут, уже почти подкопили… Ну чё, пошли ко мне!

Валентина открыла свою дверь. – То же купе. Но чисто и вроде не так душно. Двуспальная кровать под покрывалом с подушками, тумбочка, стол, белая скатерть. В кувшине – живые ромашки. Две табуретки. На стене – цветастый календарь с лебедями. Валюха включила вентилятор, захлопотала.

А мне расхотелось сидеть, расхотелось и «окать». – Перед глазами стояла изляпанная кровью стена, измождённый старик и серый замызганный матрас…