Из сеней, переступив через Феклу и отодвинув Сойку с Варькой, вышла Йара. Она неспешно, но очень уверенно сошла с крыльца. Дикий зверь враз уловил твердость в поведении; волки это всегда хорошо понимают и чувствуют. Гришка по инерции хотел цыкнуть, чтоб не лезла вперед мужика, да мелькнувшая мысль, что все средства хороши, ведь сына выручать надо, заставила опустить руку. Да и что шибко за чужеземку переживать. Йара же, заприметив справа от крыльца топор, воткнутый в чурку (Гришка вот недавно разрубал им тюк с добычей), подошла, с силой ухватила за деревянную рукоятку и выдернула вверх.

Сойка перестала выть, и, наверное, даже дышать, смотрела на гостью. Слышно было только, как ветер, нарезая круги по двору, нашептывал:

– У, уккк, у, уккк…

Йара подошла к волку на расстояние примерно полутора метров и в воздухе рубанула топором, словно от зверя шли нити и она их пересекала.

Волк смотрел и нюхал воздух. В нём боролись желание броситься на это странное человеческое существо, посягнувшее на его силу, развивавшего страх, и понимание, что если он это сделает, то придется выпустить детёныша, а детёныш – это всегда очень сильный козырь, за них бьются до последнего и отдают без сожаления жизни.

Йара обходила волка вокруг, продолжая при каждом шаге рубить воздух. На самом деле она отсекала его нити памяти, заставляя забыть всё, что произошло на этом дворе. Волк молчал; задирал морду, намереваясь завыть, но не мог.

Сделав круг, она отбросила топор и посмотрела ему прямо в глаза, дикие, сильные. Волк дрогнул и ослабил хватку. Малыш, ёрзая и сопя, выбрался из-под мощной лапы, постоял, разглядывая волка, и побрёл к матери, так и сидевшей в полуобморочном состоянии на крыльце. Йара подошла к волку и провела рукой по шерсти. Он, не поворачивая головы, оскалил клыки, собираясь зарычать.

Фёкла и Варька, выглядывая из-за дверей, стали креститься. Гришка попятился, заталкивая Сойку и сына в сени.

Йара гладила волка по жесткой шерсти и, не размыкая губ, пыталась выводить какой-то древний забытый мотив праотцов, извечный и тоскливый. Волк ослабил оскал, размяк. Она попыталась, обхватив его руками насколько могла, приподнять и заставить развернуться. Неохотно грузно он все таки поддался усилиям человека и встал. Йара потянула его за собой, со двора. Волк не торопился, посматривал на испуганные лица людишек, толпившихся на крыльце и причинивших ему столько горя. Но понимал, что изменить уже ничего было невозможно, и память заглушить было нельзя. Вся душевная боль, засевшая навечно в волчьей душе, пульсировала настолько сильно, что пробивалась сквозь кожу. Тончайшие нити памяти, что Йара попыталась перерубить, продолжали развиваться и гореть; не так-то просто оказалось всё позабыть.

Йара это осознавала; она оставила волка и шагнула к частоколу, сняла голову. Оранжевый свет потух и зрачки затянула мутная белёсая пелена. Йара замотала голову в подол своего сарафана и пошла прочь, махнув волку следовать за ней.

Люди, глядя вслед уходящей странной гостье и лесному зверю, разом перекрестились; Варька не унимаясь, с белым как снег лицом, шептала, вжавшись в стену сеней:

– Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи помилуй…

– Никаких тепереча бошек звериных не таскай, – выглядывая из-за плеча мужа прошипела ему Сойка, сердито дёрнув за рукав, – чтоб ничё такого на нашем дворе во век не бывало боле.

– Добре, – не стал даже спорить, мотнул головой Гришка.

Йара и волк уходили к лесу, оставляя за собой Горбунку. Дойдя до края бора, Йара остановилась. Она присела и из подола осторожно достала голову. Посмотрела на волка. Тот шумно втянул ноздрями холодный октябрьский воздух, завыл.

– Ну будет, – проговорила Йара тихо, будто и не ему, – надо сделать.

Волк понял, обвел взглядом округу и в один прыжок поднялся чуть выше на холм. Постоял здесь, будто прощаясь с прошлой жизнью, и с остервенением принялся копать тяжелую мерзлую землю. В мгновении физического труда, когда монотонная работа мышц пересиливала душевные тревоги, были лекарственные капли, дававшие малюсенькую долю облегчения.

Скоро довольно глубокая яма была готова. Йара опустила голову волчихи туда и стала закапывать, пачкаясь, сбрасывая покрасневшими от холода пальцами землю. Волк стоял не шелохнувшись, смотрел.

Когда всё было сделано, Йара поднялась и обтерла руки чистым краем сарафана. Волк продолжал смотреть; сейчас он вдруг почувствовал, что это невозвратимая точка. Но после того, как Йара закопала голову, ему стало легче, а злоба и гнев сменились опустошением и тоской. Из его глаз потекли слезы. Даже самые сильные плачут, когда любят.

Йара немного постояла рядом, дав возможность волчьей боли вытечь вместе со слезами, потом поманила его рукой в направлении дальнего леса, и медленно пошла туда сама. Волк покорно двинулся за ней; они уходили в самую чащу.

Пройдут многие века, и сменятся сотни поколений в этих местах, но, помятуя о случившихся мгновениях, никогда в деревушку, стоящую на пригорке не зайдут волки, обходя ее стороной. Лишь только протяжный тоскливый вой будет тревожит их по ночам, изматывая, не давая спать и выворачивая душу.

Близился уже рассвет, когда Йара и волк вышли к пролеску из хоровода тоненьких молодых берёзок. Они так и прошествовали от Горбунки: отрешенно, неторопливо она, и волк за ней, почти след в след. Впереди, перерезая поля, шла дорога-накатка, естественно ставшая под осень утопать в колбодинах и лужах. А дальше у горизонта виднелись избы. Йара остановилась, рассматривая новую встретившуюся на пути деревушку; интересно удастся ли ей здесь хоть немного отдохнуть.

Она оглянулась на волка:

– Дальше нельзя, я одна, – вздохнула, чуть вздернув плечами, – а ты иди, иди. Живи. Надо жить… – Йара пыталась подобрать нужные слова, но они ускользали, не поддавались, – ну вот так жизнь идёт…так идет…

Сначала у неё мелькнула мысль погладить волка, но она тут же отбросила ее и, развернувшись, зашагала по направлению к деревне. Волк провожал взглядом. Йара ещё раз оглянулась:

– Иди же, ничего не изменить, просто живи…живи…

Прошептала, будто бы он мог ее услышать и понять, и зашагала быстрее. Шла, шла, а жгучее желание посмотреть всё нарастало. И вот уже у поворота на поселение, она не удержалась и взглянула назад, волка не было. Волк вернулся в лес. Жизнь продолжала струиться. Йара выдохнула и вошла в деревню, еще не зная, что к Горбунке уже приближается Чернобог. Могуч и силён он был; мог он и грозы и метели наслать, и человека любого превратить в зверя, и много ещё чего Чернобог умел, но вот способности чувствовать убегающую Йару не имелись у него. И вычислял он её местонахождение по косвенным признакам. Например, как сейчас, практически уже на подступах к Горбунке, заприметил он одиноко бегущего волка, краем леса устремляющегося на север. Эта необычность, ведь волки двигаются всегда стаями, бросилась ему в глаза, и съехал Чернобог на своей повидавшей немало дорог повозке к Горбунке. Здесь он намеревался разведать, куда двинулась Йара; многовековое чутьё подсказывало, была она здесь.

Глава 2. Туман.

Йара шла, медленно переставляя ноги, из последних сил. Ничего не бывает вечного, неутомимого, всё нуждается в подкреплении, даже ветер не дует без остановки на земле, и он берет паузы для отдыха. Так и Йаре требовалось восстановить силы, энергии в ней совсем не оставалось. Нужны были люди и тепло.

За резким поворотом, утопающим в бесконечности голых почерневших берез, начиналось поселение. Из труб дружно волок дым, выделывая вихрастые кольца. На душе у Йары скользнула ожидаемая радость. Но тут резко на дорогу выехало несколько гружёных подвод, заставив Йару, хоть она и была от них на достаточно большом расстоянии, отойти на обочину к деревьям. Подводы двигались шумно, мужики, сидящие на них, громко переговаривались, стараясь перекрикивать разные звуки и лай провожающих их собак.

Подъезжая к Йаре, собаки, изогнувшись, прижав хвосты, зарычали, но близко не подходили, пятились. И, потом совсем надорвавшись, бросились обратно в деревню. Лошади пытались встать на дыбы, проезжая мимо Йары. Мужики, чертыхаясь, тянули вожжи в сторону, пытаясь угомонить скотину.

Когда вся эта компания промчалась, Йара отмерла, зашагала дальше. А они же некоторое время ехали молча, пытаясь понять, кто мог в таком странном виде блуждать около их деревни. Ехали, как в тумане, слова роились клочками в голове и не укладывались ни в одну внятную мысль

У Степана, ехавшего первым, фыркнула и остановилась лошадь, приметив перебегающую через дорогу мышь-полевку. Степан словно вышел из забытья:

– Тпруууу…

В голове мелькнуло: нехороший знак; мышь перед дальней дорогой – это пустой карман и проигрыш в деле; либо обворуют, либо торговля худо пойдет.

Степан поморщился.

– Ну чего там ещё? – Недовольно пробурчал Ярмилко, молодой, торопливый мужик; и говорил он быстро – всю фразу на одном выдохе, как единый звук.

– Мышь, – ответил Степан, уже занося кнут, чтобы двинуть лошадь, да тут Лукич им крикнул:

– Видали бабу-то, мужики? А?

Степан опустил кнут, сначала хотел сказать, что думал – померещилось ему, да тут же осекся и качнул головой в знак согласия, мол видели.

Ярмилко и ещё трое подъехавших мужиков напряглись, вслушиваясь в их разговор.

– И откуль она идёт, ненашенская точно, – продолжал Лукич.

– Может из Горбунки, как раз сейчас проезжать будем? – Предположил Ярмилко.

– Заедем, спросим, может случилось чего там, – вклинился Иван в разговор.

– А ярмарка, солнце вон уж разгорается, – усомнился в нужности такого заезда Степан, поглядывая на небо и нервничая, что к открытию ярмарки они точно не успеют.

– Поэтому давайте пошевеливаться, – натянул вожжи Лукич, – нууу, родная. Быстрее доедем до Горбунки, а там и на ярмарку помчим…

Лошади тронулись.

– Ну как знаете, – пробубнил Степан, последним пристраивая свою лошадь в вереницу; его больше расстроила мышь, перебежавшая дорогу, чем встретившаяся девка.

Старались ехать быстро, молчали, каждый прокручивал в голове свои планы.

Подъезжая к Горбунке, даже посчастливилось не заворачивать, так как на встречу им показались мужик с бабой на телеге. Телега простая, значит за покупками собрались. Лукич, прижав вожжи, замахал им руками, прося остановиться. Ярмилко оставил Степану свою лошадь для пригляда, спрыгнул и быстро направился в сторону встречных. Они о чём-то с ними бурно поговорили, оживлённо жестикулируя. Баба даже встала на телеге, объясняя удивленному Ярмилке и корча рожи, и топая ногой. Потом мужик понудил лошадь, и они поехали. Ярмилко секунду ещё смотрел им вслед и бросился к своим.

– Пришлая она, эта девка, что мы видели, – немного запыхавшись затараторил он.

– Ну-ка, давай нормально говори, не жуй, – прикрикнул Степан, нервничая, что не всё понимает, что говорит Ярмилко.

Тот вдохнул и постарался медленнее, проговаривая:

– Непонятно откуда пришла, в деревню волков привела, малец чуть не сгинул там. Икон боится. Колдовство ведает.

Мужики молчали.

– Ехать надо, – проговорил Степан, – ярмарка, поди, уж началась…

– Кто как, – стащил с головы шапку Ярмилко, будто винясь перед всеми, – а я обратно верстаюсь, там Лушка в хате одна…не дай господь, что случится, не направилась бы эта странняя к нашим домам.

У Ярмилко была мать престарелая, да жена молодка, страшно стало парню за них; у Степана же детей куча один за другим – тоже холодок по спине пробежал, лишь бы не случилось чего.

Покричали ещё мужики, поворчали, версий подомысливали, и повернули подводы обратно в свои Хомутята. Всё равно день не задался, знать и торговля не буйно пойдёт.

Весь народ этой крохотной деревушки ещё от первых поселенцев был занят тем, что вязали конские упряжки, да на ярмарку свозили. На то и жили в основном. К слову сказать, рукастые они были в этом деле; такие оглобли и дуги расписывали, такие сбруи плели – нигде в округе прочнее и краше не было, и на каждой ярмарке их изделия на расхвати вырывали.

Но сегодня ярмарка гудела без них. Так гружёные и неслись они обратно домой.

А в Хомутятах была тишь да благодать. Собаки, истошно рычащие, замолчали, как только Йара подошла к избам и повела рукой, усмиряя их. Так и застыли с оскалившимися мордами у ворот. Йара немного помедлила, продумывая, куда идти, и зашагала к третьей избе от леса. Здесь из трубы шёл густо дым, слышались весёлые голоса. В больших сенях было тепло от белёного бока русской речи, выходившего сюда. Пол устлан ткаными половиками. По лавкам за резными прялками сидели молодые девицы и женщины. Жила здесь Василина, бабка лет семидесяти, рыжая и шустрая. Как она попала в эти уральские края никто не знал; сама она южанка, из далеких краёв, но ощущение было, что жила она на этом месте не один век – всю округу знала до дедов. У Василины иногда на осенины собирались девки и бабы заниматься своими делами, прясть да вязать, когда мужики на ярмарку уезжали. Порукодельничают, протараторят малость и разойдутся по своим делам. Вот и тепереча пришли все немного посидеть, побалакать. Даже Лушка пришла сегодня, добротная, грудастая, туго перетянутая белым платком подмышками, ребенка от молока отучала. Ярмилкина жена красавица Руса пришла со свекровкою – тихой сгорбленной бабкой Таей. Степанова говорливая женушка Машка грузно уселась за прялицу, перекрикивая всё и всех. И Лукича бабка с корзиной потихонечку дошла, уселась клубки мотать, чтоб к зиме рукавицы мужу навязывать.

Все собрались, заспорили, надо ли самовар ставить, аль так малость посидят да пойдут каждая своими хозяйственными делами заниматься. Гомон поднялся, полетели смешки, кто-то настаивал, чтоб за работой и чайку испить, а кто опять торопился. Дитя Лушкиного разбудили, заревел. Давай ему прибаутки да колыбельки петь. Так и время сочилось.

Йара услыхала со двора ещё общую кутерьму здесь, подошла, прислушалась. На крыльцо взошла и медленно открыла дверь. Первые секунды на это никто не обратил внимания, продолжая допевать и договаривать фразы, думая, что ещё кто из местных баб подтянулся. А потом все резко замолчали уставились на странную пришлую девицу. Стояла перед ними бледная-пребледная Йара, ни живиночки в лице, ноги босые, волосы черные ручьями по плечам раскиданы, края подола грязные и в крови. Бабы замерли, не зная, как и реагировать на такое видение. Только Золя, бабка Лукича, как смотала клубки так и продолжала, журясь подслеповатыми глазами.