После приезда из Ленинграда появилось много приглашений на выступления с концертами, как в институтах, так и на предприятиях города. Ансамбль выступил в Уральском политехническом институте, университете, фабрике "Уралобувь", медицинском и ещё в нескольких местах. Это было несложно, т. к. программа была хорошо отработана и сыграна. Кроме официальных выступлений, продолжали участвовать и в неофициальных. Правда, на свадьбах уже не играли, хоть и имели массу приглашений, а выступали на праздничных мероприятиях с застольем. На праздник 8 Марта работники торговли арендовали дом культуры и пригласили нас. Сначала была короткая официальная часть, потом ансамбль давал платный концерт за живые деньги на сорок минут, после этого работники торговли занимали места за столиками в кафе, и мероприятие продолжалось, а наш коллектив играл танцевальные мелодии. Ансамблю предназначался отдельный столик с бесплатными закусками и спиртными напитками. Веселье продолжалось допоздна. Когда оно было в самом разгаре, к нашему столику придвинулось ещё два столика с развеселившимися девицами. Ближе к завершению мероприятия они предложили ехать к ним домой и продолжить там веселье.

Поймали машину, погрузили инструменты и оказались в каком-то старинном купеческом доме на ул. Мамина-Сибиряка. Как оказалось, весь он состоял из трёх коммунальных квартир с большим общим холлом, в котором стояло огромное трюмо, видимо, сохранившееся от старых хозяев. Спиртное и закуски привезли с собой, и гуляние продолжилось. Народ порядочно "нагрузился", и начал потихоньку отключаться в районе 3.00-4.00. На ночлег располагались кто где смог. Я закатился под круглый стол в зале, свет погас, и тут я почувствовал, что на меня надвигается что-то очень большое и горячее. Открыл глаза и обнаружил около себя большую девицу с "арбузными грудями". Она как-то странно глубоко вздохнула и вдруг полностью накрыла не только мой рот своим, но и чуть ли не ноздри. Через мгновение я стал задыхаться от нехватки воздуха и начал колотить своими кулачками ей в грудь – девица отлипла.

Я задремал. Проснулся от каких-то криков, шедших из коридора. Было уже светло. Девушки быстро нас растолкали и велели тут же уезжать, т. к. произошло какое-то чрезвычайное событие. Мы ничего не поняли спросонья, но ретировались так быстро, что все, кроме меня, забыли даже взять свои инструменты. Виновным в этой суматохе оказался наш контрабасист. Ночью он проснулся и "захотел на двор". Вышел из комнаты в холл и начал искать туалет. Открыл одну дверь – в лунном свете с кровати приподнялась фигура человека. Контрабасист закрыл дверь. Открыл вторую дверь – то же самое. И вдруг он увидел ярко светящий прямо в глаза диск луны. Решил, что вышел на улицу, и помочился. А оказалась, что над входными дверями в холл было небольшое окошко. Свет луны прошёл через него и отразился в большом трюмо, стоящем в холле. Создалась полная иллюзия, что контрабасист выглянул на улицу. В результате этого он обмочил всё зеркало и пол. А утром вставшие соседи учинили грандиозный скандал. А инструменты ребята забрали только вечером, приехав на такси, когда страсти уже улеглись.

Другая неприятная история произошла на майские праздники. Видимо, по рекомендации торговли, нас на таких же условиях пригласила городская кооперация. Мероприятие проходило в районе площади им. 1905 года, в самом центре города, то ли в доме старых большевиков, то ли рядом. На этот раз концерт мы не давали, а играли только на танцах. Играли квартетом: аккордеонист Вадик Климов, я, Лев и контрабасист, но не наш, тот уехал на праздники домой. Взяли из ансамбля шахтостроителей. Для ансамбля накрыли очень богатый стол – много коньяка и хороших закусок. И всё это сверх оплаты по 100 руб. каждому. Играли допоздна, и когда пришло время двигаться домой, то оказалось, что все дороги вокруг оцепили военные – на площади шла репетиция военного парада, и машину подогнать невозможно. Пришлось к институту идти пешком и на руках нести инструменты. Все хорошо "набрались" коньяка, только я был с относительно свежей головой, т. к. контролировал процесс употребления. Площадь обходили западнее, минуя оцепление и войсковые части. Инструменты несли по очереди. Когда контрабасист нёс аккордеон, то совершенно неожиданно уронил его с плеча на землю. Инструмент был в чехле, но удар был сильный. Затем он же, занося в дверь института другой инструмент контрабас, задел верхней частью грифа за косяк и сломил головку контрабаса с колками – там, где крепятся струны. Все они сразу же звякнули и собрались в комок. Было около 5.00. Разбираться и чего-то смотреть спьяну не стали, инструменты сложили в клуб и пошли спать в общежитие. Через день пришли на занятия. Лёва сказал, что назревает большой скандал из-за разбитых инструментов. У аккордеона от удара о землю внутрь корпуса влетели все сто двадцать басов, теперь требуется хороший ремонт с настройкой. У контрабаса отлетела головка, правда, в месте фабричной склейки и починить его несложно. Кто и как в руководстве института занимался этим делом, не знаю до сих пор. По крайней мере, со мной никто на эту тему даже не беседовал. Но через неделю в институтской многотиражке появилась большая, на всю страницу, статья Толи Хайта о поездке концертной бригады института в Ленинград. Там перечислялись все участники бригады, за исключением Лёвы Мельникова, Вадима Климова и меня. Зато на этой же странице, в самом низу листа, в небольшой заметке под рубрикой "В профкоме института" написали, что в последние месяцы инструментальный ансамбль института стал давать "левые" концерты без санкции и согласия руководства и использовал для этого клубные инструменты, что является совершенно недопустимым нарушением дисциплины. Рассмотрев это явление, профком объявлял строгий выговор Л. Мельникову и А. Виноградову, а контрабасисту – просто выговор (хотя он повредил оба инструмента). А в отношении Вадима Климова поставить вопрос перед дирекцией о его отчислении из числа студентов. Что и было сделано незамедлительно приказом ректора. Правда, чуть позднее узнали, что у Вадика от зимней сессии осталось три "хвоста", и он всё равно подлежал отчислению. Мы спросили Толю Хайта: "Куда же из статьи девались наши три фамилии?" Он сказал, что поступила команда откуда-то с самых верхов института прямо в типографию снять фамилии с набора статьи. Тогда это считалось обычной нормой воспитания: ну никак не могли эти "моральные уроды", эти трое "леваков" от музыки быть участниками такой удавшейся концертной гастроли, да ещё где – в Ленинграде! Хотя всем было предельно ясно и понятно, что без ансамбля не было бы бригады, а без Льва Мельникова не было бы и ансамбля! Но всё равно наш вклад был отмечен наравне со всеми – дали красивые грамоты и небольшие подарки от руководства института.

В мае вдруг появились афиши, извещающие население о приезде в город на гастроли джаз-оркестра п/у Олега Лундстрема. Мы, безусловно, слышали эту фамилию, и она была окутана лёгким флером легенд, потому что истинную информацию о любом джазе и его солистах-исполнителях в те времена в открытой прессе надо было искать с большим увеличительным стеклом, да и то находились только отдельные, незначительные фрагменты. Музыка эта по идеологическим канонам считалась "не нашей" и "не могла заинтересовать настоящего советского человека". Носились слухи, что весь оркестр приехал из Шанхая, что все музыканты – профессионалы высокого класса, закончившие консерваторию. Пластинки с записями этого оркестра ещё не продавались, по крайней мере, в Свердловске. Первое, что нас удивило в этих гастролях, концерты должны были проходить в святая святых "чистого искусства" – оперном театре. Туда до этого не пускали ни один джаз – ни Л. Утёсова, ни Э. Рознера, не говоря уже про других исполнителей, более мелкого масштаба. На всех концертах был полный аншлаг, и публика восторженно приветствовала каждый номер. Концерт вёл конферансье Олег Милявский (отец сегодняшней поп-дивы Лолиты из распавшегося кабаре-дуэта "Академия") и пара солистов-певцов, один из которых Аскольд Беседин. Но не они определяли характер концерта. Главным действующим лицом был всё-таки оркестр и его дирижёр Олег Лундстрем. Состав его несколько необычен для тех времён – очень мощная медь, группа саксофонов из шести человек во главе с тенором Игорем Лундстремом, рояль, аккомпанирующая группа и полное отсутствие скрипок. Репертуар тоже необычен для тех лет – в основном, "вечнозелёная" американская джазовая классика – Джордж Гершвин, вещи из репертуара оркестров Глена Миллера, Дюка Эллингтона и других хорошо известных биг-бэндов. Всё это большинство людей слышало впервые, т. к. грампластинок с этой музыкой не выпускалось, по радио она не исполнялась, а отдельные фанаты джаза могли её слышать только через забугорные радиоголоса. Успех выступления был потрясающий, и стало понятно, что в Свердловске очень много любителей такой музыки. К концу века О. Лундстрем в воспоминаниях написал, что при его переезде вместе с оркестром из Шанхая в СССР в 1948 г. им предложили на выбор два места для поселения – Свердловск и Казань. Музыкант выбрал Казань (я думаю, из-за близости к Москве). Если бы они выбрали первоначально для жительства Свердловск, то переоценить пребывание такого коллектива в городе было бы просто невозможно.

Через 41 год, в 1999 г., я слушал этот оркестр в Обнинске. И опять было великолепное звучание и слаженная игра, примерно близкий репертуар. Только маэстро Олег Лундстрем не смог помолодеть за это время, но так же живо, как и в те годы, энергично дирижировал оркестром. Однако впечатление от игры уже не было таким одуряющим, как в первый раз, всё-таки за эти годы появилось очень много записей классического джаза на любой вкус, есть возможность слушать музыку в любых количествах и на любой вкус. Тем не менее, по моему мнению, последние сорок пять лет в стране это лучший джаз-оркестр. Конечно, можно спорить, надо ли было в этот оркестр включать скрипки, как это было у Л. Утёсова и других. Вопрос праздный, т. к. тогда у нас просто не было джазовых скрипачей типа Стефано Граппелли, а отдельные сольные номера Давида Голощёкина не могли закрыть эту нишу. Конечно, у меня, как слушателя, были и есть свои сравнения и оценки об исполнительском мастерстве джазменов разных стран. По моему мнению, качество звука, его чистота и обертоны на медных инструментах, саксофонах и кларнетах у американских исполнителей выше, чем у наших. Многие наши солисты-инструменталисты демонстрируют очень высокую технику, но звук остаётся каким-то "деревянным", без души. В искусстве импровизации мы тоже отстаём, но уже меньше. Разница видна даже в поведении на сцене. Многие наши музыканты-солисты во время игры часто дёргаются и "помогают" себе движениями плеч и других частей тела, американцы же стоят спокойно, и звук из них как бы свободно изливается.

Наш ансамбль появился во время "оттепели", как называли то время. Во многих городах народилось множество таких же коллективов. К 60-м гг. много любителей на эту тематику перешло в профессионалы, получили музыкальное образование и играют до сих пор. Особенно благоприятная атмосфера для таких превращений была в Москве. У нас же такого желания не возникло – всё-таки для этого надо получать второе образование – музыкальное, а зарплата музыкантов в то время была очень маленькая. У нас почти готовым профи был, безусловно, Лёва Мельников, но только на гитаре – его опыт игры на саксофоне и кларнете в те годы следует признать неудачным. Если бы Лёва в те годы попал в Москву, а не в Свердловск, то его бы очень быстро забрали в хороший профессиональный коллектив. Через два-три года он мог бы стать первым джазовым гитаристом страны, не уступая в этом жанре Джанго Рейнхардту, не говоря уже о наших музыкантах. Но жизнь – штука не предсказуемая и не терпящая сослагательного наклонения.

После окончания института, в феврале 1960 г., Лев уехал по распределению в г. Алма-Ату, в Волковскую экспедицию. Позднее прошёл слух, что геологию он бросил и руководит там джаз-оркестром. После этого следы Льва потерялись совсем. В 1999 г. я спросил Алексея Баташова: "Не слышал ли он такую фамилию?" Он ответил неуверенно, что вроде слышал в Новосибирске. Но Лев – это джазмен до мозга костей, этим жил и дышал. Он должен был проявиться на джазовом небосклоне страны не просто слухом, а в числе звёзд первой величины. И если это не так, значит есть или были на это какие-то веские причины, препятствующие занятиям музыкой. А какие это причины – остаётся только гадать.

О Льве Мельникове

Лев Григорьевич Мельников – выдающийся джазовый гитарист. Стиль его игры сильно напоминал Джанго Рейнхардта: такая же напористая, экспрессивная манера. Абсолютный слух, способность к бесконечной блюзовой импровизации в свинговой манере. Мощный звук, извлекаемый длинными, сильными пальцами, оказывал завораживающее воздействие на всех любителей, как обычной музыки, так и джазовой. Никто тогда не знал, с кем можно было сравнить его игру, тем более, никто не знал, кто такой Рейнхардт, но все слушатели "кожей" чувствовали, что это явление необычного порядка. Его акустическая гитара (см. фото) имела увеличенный короб и чрезвычайно "жёсткий" гриф, и играть на ней не мог никто, т. к. кончики пальцев не выдерживали жёсткой натяжки струн. В основном, Лев применял щипковый метод игры, который позволял и аккомпанировать своей игре, но иногда использовал и медиатор.

В институт Лев поступил уже сложившимся музыкантом с блестящей техникой игры из заштатного уральского городка Алапаевск, где в те годы нельзя было получить музыкальное образование. Тем более с джазовым уклоном. К тому же в конце 40-х гг. джаз в СССР не приветствовался. Поэтому возникает вопрос: где мог 15-летний паренёк так хорошо освоить технику и импровизационный стиль игры на гитаре? Единственно возможным объяснением этого является его обучение у какого-то профессионального джазмена-гитариста. В конце 40-х гг. в СССР иммигрировала из китайского Харбина и Шанхая большая русская диаспора. В их числе было немало талантливых людей и коллективов, в том числе оркестр Олега

Рис. 50: Л. Г. Мельников с автором

Лундстрема, пианист Н. В. Родюков, много спортсменов, в некотором роде экзотичных в то время баскетболистов. Часть иммигрантов осела на жительство на Урале. И многие из них стали преподавателями и наставниками молодёжи в сферах деятельности, в которых преуспели.

Рис. 51: Л. Г. Мельников

Думаю, что учителем Льва был один из таких приехавших, привёзший с собой хорошую джазовую фонотеку. Он же познакомил его с творчеством и техникой игры зарубежных джазовых гитаристов, включая игру на слайд-гитаре. Сейчас с появлением интернета и ютуба появилась возможность сравнивать исполнительское мастерство музыкантов разных лет со всего мира друг с другом. Убеждён, что этот суперталантливый уральский самородок должен был вырасти до самых вершин игры джазовой музыки на гитаре, а в те далёкие годы вполне мог составить конкуренцию столичным джазменам-гитаристам, а большинство из них и обойти, но судьба распорядилась иначе.

Что тут можно ещё сказать? Не нашлось в большой стране человека, который взял бы этого 17-летнего паренька за рукав, вывел из горного института, привёз в одну из столиц – Москву или Ленинград, поселил и дал ему возможность учиться, где-то играть и совершенствовать своё мастерство. Я уж не говорю про обучение и стажировки в Израиле или в г. Бостон, США, где совершенствовал своё мастерство молодой и очень талантливый свердловский джазовый гитарист Сергей Чашкин. Конечно, Лёва должен был играть не в биг-бенде, а в инструментальном ансамбле солистов. Для меня примером такого ансамбля, где музыканты действительно восхищены игрой друг друга, яыляется квинтет Винтона Марсалиса¹¹. От игры Лёвы чудом сохранилось два ролика, которые я оцифровал в последние годы и поместил на ю-тубе¹².

Лёня стал руководить инструментальным ансамблем института и одновременно осваивать альт-саксофон. В институте музыкантов джазового направления не было совсем, и набранных ребят Лев натаскивал сам. Основной состав ансамбля составляли Игорь Кондинский – кларнет, Володя Кокарев – труба, Юра Бородин – контрабас, Юра Иванов – фортепиано, Вадим Климов – аккордеон.

Авторитет Льва у музыкантов был непререкаемым. Подавляющая часть репертуара ансамбля состояла из вещей того времени в аранжировке Мельникова. Но все партии для инструментов и солисток женского трио он писал со "слуха", т. к. в магазинах ничего подходящего не было. Исключительная музыкальная память позволяла запоминать вещи с момента их исполнения по радио или из кинофильмов, помогали и грампластинки – Лев тут же на гитаре воспроизводил гармонию. Он же научил нас делать из обычной гитары гавайскую, и сам исполнял некоторые вещи. За два последних года учёбы ансамбль играл практически во всех ВУЗах г. Свердловска. В каждом концерте у него было 1-2 сольных номера на гитаре в сопровождении аккомпанемента. Фактически плодотворная работа Льва сделала успешной поездку концертной бригады института в Ленинград в январе 1958 г. на фестиваль эстрадных коллективов разных ВУЗов и университетов, помогла достойно там выглядеть, а потом дать концерты в нескольких институтах и крупных концертных залах второй столицы. Некоторые вещи в исполнении ансамбля позднее прозвучали по радиостанции "Юность".

Лев особенно любил джазовые импровизации на классические музыкальные темы. Когда немного освоился с кларнетом, то постоянно пытался наиграть "Песню индийского гостя" из известной оперы. Эту мелодию в блестящем исполнении на кларнете Арти Шоу и его биг-бэнда я услышал в записи только в 2013 году, хотя сама запись был сделана в 1953 г. Значит, Лев её где-то слышал уже в те ранние годы вскоре после записи.

В 1960 г. он по распределению приехал работать в г. Алма-Ата, в Волконскую экспедицию. Постоянные поездки и командировки в геологии – это норма жизни. Заниматься музыкой у Льва тоже не было времени. Да к тому же не думаю, что в Алма-Ате могли жить крупные джазмены. Музыканты его профиля жили, в основном, в Москве и Ленинграде. Поехать туда жить и работать Лев, естественно, не мог, т. к. там всегда были проблемы с жильём и пропиской, а у него была уже семья. Да и совершенствовать мастерство в джазе можно только через постоянное участие в разного рода джемах, что тоже возможно только Москве или Ленинграде. Для Казахконцерта Лев писал аранжировки, имел разовые подработки в разных ансамблях, где играл на саксофоне.

Чтобы иметь больше времени на музыку, он окончил строительный институт и получил работу в городе. Однако с распадом СССР строительный комплекс везде провалился, и Лев потерял работу, что сильно отразилось на его здоровье. В июле 2001 г. он ушёл из жизни фактически молодым и от невостребованности. Был дважды женат, воспитывал двух дочерей.