Я уже знала, что всем первым курсом поедем убирать картошку в Ирбитский район. Такие осенние выезды студентов на колхозные поля практиковались уже многие годы. Из Миасса в рюкзаке я везла соответствующую рабочую одежду: телогрейку, кирзовые сапоги, брюки. «И, наверное, это неплохо – поехать всем курсом, познакомимся и лучше узнаем друг друга», – думала я.

В Свердловске мне предоставили общежитие на ул. 8 Марта, но прежде направили в санпропускник, чтобы прожарить наши вещи и обработать волосы от возможной вшивости. Вот ещё новости! Какие вши? Там, в санпропускнике познакомилась с некоторыми девочками. Девочки были непомерно веселы, хихикали. Я же стеснялась своей наготы, была смущена и серьёзна. И совсем забыла, что мама моя в мои трусы вшила потайной карманчик, куда вложила 15 рублей на житьё. Фу, мама! Всё боялась, что в дороге меня могут ограбить. И вышел полный конфуз с деньгами. Они вместе с трусами и одеждой отправились на прожарку. Да и не знала я, что вещи будут прожаривать. Но санитарка, видимо, эти деньги обнаружила до отправки вещей в камеру и вынула из кармана. И когда возвращала вещи, весело спросила во всеуслышание:

– Ну, девки! Сознавайтесь, кто из вас в трусы деньги спрятал?

Все стали смеяться, а мне было стыдно. А до этого была неприятная процедура: мои длинные волосы пересыпали дустом и обвязали голову косынкой, как будто у меня были вши. Впрочем, эту обработку волос провели нам всем. От дуста у меня разболелась голова. И мыло нам выдали едкое, хозяйственное. Кое-как отмылась от всего этого, и всё равно казалось на выходе, что я вся благоухаю дустом и хозяйственным мылом. Фу, противно как!

Санитарной обработке подверглись только те студенты, кто не имел жилья в городе. Кто-то из местных жил с родителями, а кто-то снимал квартиры. Так что нас таких бездомных было совсем немного.

Отправились в общежитие, нас разместили временно в большой свободной комнате на шестом этаже учебного здания на улице 8 Марта. Фактически это была студенческая аудитория. Но, как в казарме, 42 кровати и небольшой стол в углу. Между рядами кроватей – тумбочки.

Лишние вещи комендантша предложила сдать в камеру хранения и взять только те вещи, которые нам нужны будут на сельхозработе.

Потом мы с девчонками поехали на химфак на ул. Ленина, 13Б. Там мы будем учиться. А пока наш первый курс собрали в актовом зале. Декан факультета Мария Андреевна Панюкова рассказала, как будет строиться наша дальнейшая жизнь и куда надо завтра прибыть с вещами. Курс разделили на группы, в каждой группе был назначен старший. Оказывается, мы едем по разным деревням. Наша группа – 11 человек. Парней на факультете всего с десяток, несколько человек из них – в нашей группе и все какие-то староватые. Игорю Лесунову 31 год. Ещё запомнился Василий Снегирёв – он до поступления на химфак работал в сельской школе учителем, служил в армии.

И вот мы в Ирбите. Город небольшой, старинный, но ничем особо не запомнился, так как мы ждали на большой площади, пока нас развезут на грузовых машинах по деревням.

Нашу группу в 11 человек забросили в деревню Воинково, где нет электричества, библиотека где-то за десяток километров, есть клуб в простой деревенской избе, но не посещаемый никем. Жителей десятка три, большей частью одни старухи. На ферме несколько пожилых баб. Молодёжи и детей совсем нет. Вымирающая деревня. Тоска. Мы, девчонки, поселились в хате у бабки Федоры. Ребята предпочли разместиться на сеновале. Хлеб, молоко будут выдавать на ферме. Картошку накопаем. Остальные продукты – сами, мол, доставайте, где хотите. В местном сельпо ничего из продуктов, кроме соли, нет.

И хлеб нам выдавали с дохлыми мухами. Когда мы увидели этих мух, пошли жаловаться председателю колхоза. А он развёл руки: все, мол, такой из деревенской пекарни едим! Мы стали есть хлеб, кроша его в молоко и внимательно осматривая каждую крошку. Попадавших дохлых мух отщипывали и выбрасывали птицам. Молоко с фермы было неснятое и вкусное, хлеб деревенский из пекарни, мягкий и свежий, если бы не мухи в нём, тоже нам понравился.

За месяц работы мы скучали без нормального супа. Как-то зашли на скотный двор. Там были только свиньи – худые! Настоящий свинячий Освенцим. Падёж большой. И грязь. И вонь. На моих глазах одна отощавшая свинья вышла на середину скотного двора, покачалась немного на ногах, рухнула – и сдохла.

У бабки Федоры увидела впервые в жизни рубель и каталку для глажки белья. Утюга у бабки не было, да нам он и не нужен. Бельё стирали в тазике сами и сушили на верёвке в огороде. Уборная в огороде почему-то без двери и с видом на проезжую, людную дорогу. Мы завесили дверь уборной старой простынёй.

Девчонки спать укладывались на полатях, но долго не засыпали, хихикали, шушукались. Мне на полатях было душно, и я устраивалась спать в брюках и свитере прямо на полу, собрав все бабкины половики под себя и положив на порожек телогрейку под голову.

Бабка Федора сказала, что мыться будем в соседнем дворе в бане по-чёрному. Такая баня мне знакома. Мылись мы в две смены, меняя очерёдность с ребятами. Я предпочитала мыться одна, когда вымоются все. Окошечки у бани небольшие, в копоти, почти не пропускали свет с улицы. При необходимости можно было зажечь свечу. В парилке стояло две бочки – с горячим «щёлоком» и холодной водой. Воду надо было набирать в тазик железным ковшиком. Что такое щёлок, я знала. Это настоянная на печной золе горячая вода в бочке. Зола смягчала воду и делала её «мылкой», то есть щелочной. В такой воде мылись и стирали бельё. У меня волосы длинные, поэтому надо было мыть их осторожно, не взбалтывая воду в бочке с горячей водой, иначе зола всплывёт со дна бочки и забьётся в мои волосы. И будет чесаться потом голова. Ну а мыло, мочалки, полотенца мы захватили с собой из дома.

Тепло в бане по-чёрному обеспечивала печка-каменка, у неё не было трубы наружу, и дым во время протапливания печки выходил через раскрытые двери, поэтому стены и потолок бани всегда покрыты толстым слоем сажи. Камни у печки разогревались так, что они шипели и давали горячий пар, если плеснуть на них воду. Чем больше ковшей воды плеснёшь – тем больше горячего пара, и можно не только мыться из тазика на лавке, но и париться берёзовым веником на полкЕ. Если перегрелся чересчур, можно спуститься с «полкА» на лавку вниз или выскочить в предбанник, а зимой особо закалённые люди выскакивали наружу и обтирались снегом, после чего бежали вновь в баню.

Пишу в дневнике: «Жизнь в колхозе тянется однообразно. Как надоела эта картошка! А копать ещё очень много, работы хватит на месяц. Сейчас я бы с удовольствием побывала дома, просто не верится, что совсем недавно мне так хотелось покинуть дом. Тогда я мечтала о поездке в колхоз, мне казалось, что жить будет очень весело, главное, все мы будем дружными. Но не прошло и недели, как мы поссорились с ребятами и отделились от них.

Ох, хоть бы получить письмо от кого-нибудь, что ли! Дома я никогда не писала так много писем, а тут чуть не каждый день пишу и всё раздумываю, кому бы ещё написать, потому что делать абсолютно нечего. Почитать бы что – нет ни газет, ни книг, ни электричества, а днём работаем в поле. Ни радио, ни кино. Как люди тут живут? Живут… Серость! Серость!»

Очень хотелось читать. У бабки Федоры стены вместо обоев были оклеены страницами журнала «Огонёк». В выходной день в дневное время я вставала на табуретку и читала эти разрозненные страницы из разных журналов.

Гулять на улице в свободное от работы время совсем не хотелось. В деревне текла небольшая грязная речка, загаженная гусями. Ничего интересного! Хватало пребывания на природе во время уборки картошки в раскисшем от непогодицы поле. Осенняя распутица и грязь не манили нас ни в лес, ни в соседнюю деревню, где жили и трудились наши студенты-однокурсники. Мы один только раз к ним наведались. В той деревне, побольше нашей, жители общались между собой от мала до велика с использованием матерной лексики. Звучало это примерно так:

– Ванькя! Так твою разэтак! Лошадь, бля, запрягай. В Байкялово надо ехать!

– Я бы запрёг, да хомут куда-то на х… делся! И лошадь – так твою разэтак – надо идти напоить.

– Мой Васькя уже напоил. А хомут он видел в сарае. Ты со вчерашнего дня – так твою разэтак – не протрезвел, в сарае спал, и хомут, видать, под голову себе положил!

Пишу в дневнике: «Надо гектар картошки выкопать, а нас всего 11 человек. Девчонки стали халтурить и часть картошки оставлять в земле. Говорят, что за выкопанной картошкой никто не приезжает, она лежит в буртах и промерзает – ночи уже холодные, а в земле она лучше сохранится. Но ведь после нас никто перекапывать поле не будет!

Каждый день жду писем. Получила письма от Майи, Роберта, Юли Гутор. Почему-то не пишут из дома. Ну и я не буду писать! Рассердилась».

С девочками у меня не складывались отношения, среди них сама себе казалась белой вороной. Они как-то вместе, а я наособицу. Сейчас даже и не вспомню, с кем я тогда жила и работала.

Вот так началась моя студенческая жизнь. Когда вернулись в Свердловск, были безмерно рады. Первым делом сдали в камеру хранения телогрейки, кирзу, шали-платки, достали из чемоданов городскую одежду. Отмылись в городской бане, сбегали в парикмахерскую, сделали причёски, почистили ногти от застарелой въевшейся грязи. Я свои длинные волосы стричь не стала, но сменила причёску – никаких школьных кос с бантиками. Волосы заплетала в одну косу на затылке, закручивала её узлом и закалывала шпильками, а на висках отдельные прядки завивала на бумажные самодельные бигуди. В создании новой причёски поучаствовали студентки-старшекурсницы, обитающие в общежитии. Они же были моими наставницами по косметике, но косметикой я стала пользоваться позже. Стыдилась подкрашивать и пудрить своё лицо.

Увы! В бытовом отношении жила я очень неустроенно. Снимать комнату в городе мне было не по карману, а плата за место в общежитии-казарме была небольшой, не помню, сколько. Для сравнения: студенческая стипендия 220 рублей в месяц. Года через два в стране прошла денежная реформа, стипендия оставалась та же, но сократилась в десять раз до 22 рублей.

Свет в нашей комнате на ночь почти никогда не выключался, да и свет исходил от двух тусклых лампочек на потолке. Комната редко запиралась днём, так как кто-то из студенток всегда находился в комнате и к тому же студентки учились на разных факультетах и курсах, с разными расписаниями занятий. Ребятам запрещалось входить в комнату в любое время суток. Обычно они стучали в дверь и вызывали в коридор ту, к кому пришли. В какой-то степени такой девичий колхоз в одной комнате можно представить как преимущество. Мы всегда были в курсе всех событий как в университете, так и в стране. Наше «сарафанное радио» работало исправно. Мне, впервые ступающей на студенческую стезю, благодаря такой осведомлённости, удалось быстро приспособиться к студенческой жизни, перезнакомиться с массой людей.

Ну а неудобства такого казарменного проживания надо было принимать как данность и мириться. Ванны, ду´ша с горячей водой и кухни не было. Мыться надо было ехать на трамвае в общегородскую баню на улице Куйбышева. Туалет на первом этаже – обычный «толчок» без кабин. И он изнутри не закрывался. «Толчок» – это несколько отверстий в полу на небольшом возвышении. Для смыва содеянного – над каждой дыркой в полу громко рычащий сливной бачок с водой на стене, и надо было дёрнуть за цепочку, чтобы вода потекла. Положим, я привычная к деревенскому быту, но и то не привыкла к таким городским «удобствам». Негде уединиться, а мы ведь девчонки, со своей женской физиологией.

Раз в десять дней узел с грязным постельным бельём сдавали кастелянше на первом этаже, взамен получали комплект чистого белья. Гладить одежду можно было в отведённой комнате. В нашей жилой комнате не разрешалось включать электроприборы – никаких электроплиток и чайников, питаться спускались на первый этаж в студенческую столовую учебного корпуса в часы работы столовой.

Нам сказали, что так мы будем жить временно, уже строится новое здание студенческого общежития на улице Чапаева, 16.