Помывшись в бане, Григорий в длинной белой рубахе зашёл в спальню с полотенцем на плече. В комнате возле кровати на небольшой прикроватной тумбочке стоял подсвечник из трёх рожков зажжённых свечей, блики огоньков которых медленно плясали, отбрасывая тени на стены и потолок. Кровать являлась главным атрибутом спальни, по углам её стояли столбы и поперечины на них, с которых красивыми волнами спадали различные цветастые материи, придавая особый интим для находящихся внутри этого буквально царского ложа людей. Постель была откинута, но Мавры не было.

Он подошёл к кровати, сел на белоснежную постель и провёл ладонью руки по простыне, ещё пахнущей колодезной водой и чистотой, будто её только прополоскали и отгладили чугунным утюгом.

Он поднял голову и осмотрелся. В это время Мавра вышла из угловой тени из – за ширмы, даже не вышла, а выплыла лебёдушкой в белом ночном одеянии с распущенными русыми волосами, ступая босиком по персидскому огромному ковру.

– Маврушка, – прошептал Григорий, – Краса моя бескрайняя!

Он почувствовал, как истосковавшееся в дальнем походе тело заломило истомой, замлело от предвкушения объятий его суженой, его Маврушки.

Мавра остановилась, глядя в глаза Григорию любящим теплым взглядом. В это время с её плеч на пол, зашуршав, сползло то самое, прикрывавшее её белое одеяние.

– О-о! Простонал Григорий, подбежал к любочке своей, поднял на руки и закружил её по комнате, всё сильней и сильней прижимая любимую жёнушку к себе, каждым кусочком своим ощущая её тело, грудь, спадающие волосы. Губами нашёл её губки, страстно поцеловал. Мавра тихонько сладостно застонала:

– Суженый мой, Гришенька, люблю тебя до смерти, сокол мой ясный!

Григорий отнёс жену на кровать. Её руки судорожно стягивали с него рубаху, она упала на спину, откинула руки за голову, раскинув шёлковые волосы по подушке. Григорий, уже захваченный любовной игрой, заворожённо остановился, глядя на красивые плавные очертания её тела.

– Красивая какая она у меня! – пролетело у него в голове.

– Маврочка, моя! Жизнь моя! – прошептал он в розовое маленькое ушко жены.

И всё закружило, заплясало в танце любви, сопровождаемом лёгкими стонами, криками, запахом нежности тел двух любящих людей. Глубоко где – то внутри прорвалось дыхание вечера, перешедшее в стон, отдавшееся дрожью тел на этой красивой царской кровати. Потом всё стихло и только медленно протянутая рука к гасильнику, ухватилась за ручку этого прибора и расслабленными уже совершенно движениями, колпачком этой старинной вещицы, загасила фительки любви прошедшей ночи, чтоб эти огоньки никому ничего не рассказали и, умерев, унесли за собой таинство двух сердец.