– М.: Академия исторических наук, 2008. – 477 с. ISBN 978-5-903076-09-3 (т. 9) ISBN 5-903076-05-Х
В настоящем томе публикуются воспоминания советских участников боевых действий Второй мировой войны, подготовленные ими в рамках целевой программы Академии исторических наук. В томе представлены в авторской редакции воспоминания 50-ти ветеранов войны, проживающих в Краснодарском крае. Эта книга является источником для научных исследований, бесценным материалом при подготовке новых учебных пособий и литературных произведений, а также полезной людям, интересующимся военной историей.
Я родился 28 февраля в 1926 году в станице Челбасская, Каневского района, Краснодарского края. Русский, православный. Состоял в комсомоле; с 1961 по 1991 гг. – в КПСС. До войны окончил 8 классов. Узнал о войне в поле колхоза, где работал во время летних каникул. Зарабатывал на учебники, одежду и пр. Дети колхозников все работали. Участвовал в боевых действиях с августа 1942 г. Вместе с отцом (зоотехником молочно-товарной фермы – МТФ) эвакуировали коров, телят, овец и др. молодняк колхоза им. Сталина в направлении Ставропольского края. Совместно отступали войсковые разрозненные подразделения. Нас преследовала, постоянно обстреливала и бомбила немецкая авиация, а в конце и регулярные войска Германии и сателлитов. Больше месяца под открытым небом, на земле, в поле, камышах, бурьянах скрывались от немецких войск, продвигались по низинам. Особые неприятности испытывали от встречи с румынскими войсками, как наиболее жестокими и склонными к мародёрству. Тяготы и лишения были одинаковы с солдатами. Разница в том, что солдаты вооружены и несли ответственность по присяге. Мы безоружны, а ответственность за доставку скота несли без присяги. Солдаты могли маскироваться, а стадо животных не так управляемо. Я был погонщиком, верхом на лошади без седла, не слезая по 10–15 часов в сутки, в кровь растёртым, забитым задом, без всякой медицинской помощи. Каждый рассвет, скрипя зубами, превозмогая боль, садился на лошадь и скакал, собирая разбегающееся стадо. Был и смертельный риск при бомбёжках, обстрелах и стычках с частями германской армии. Официально в действующей Красной Армии с 23.04.43 г. ст. Челбасская, ст. Кущевская, Сосыка, г. Прохладный, ст. Солдатская. 83 стр. полк, Северо-Кавказский фронт. Затем Сталинград, Давлеканово, военные лагеря под Кунгуром (Берёзовские) – 19 ОИПТД, 42 АП. В дальнейшем мой боевой путь в составе 57 артполка 95-й Верхнеднепровской, Краснознаменной, ордена Суворова стрелковой дивизии Гродно-Брест – 2-й Белорусский фронт под командованием маршала Рокоссовского, Люблин, Варшава, Радом, Лодзь, Познань, Гроссен, Кунерсдорф (Франкфурт-на-Одере), Берлин, Торгау, Дессау, на р. Эльба – 1-й Белорусский фронт под командованием маршала Г. К. Жукова в должности командира отделения топоразведки, в звании – ефрейтор. Освобождал Белоруссию, Польшу. Имел 19.01.45 г. ранение ноги с деформацией голеностопного сустава. После перевязки остался в строю. Рана быстро зажила, а в суставе к концу наступления развилось осложнение, даёт знать о себе и сейчас. Был контужен дважды звуковым ударом со значительной потерей слуха в апреле 1945 г. под Берлином. По окончанию боевых действий переведён в батарею управления, а затем в штаб полка – начальником вычислительной команды штаба и электрифицированного миниатюр артполигона. После войны наш полк стал 54 гвардейским артполком, дивизия 21 – механизированной и переведена в 8-ю гвардейскую армию. Командующий армии – генерал-полковник В. И. Чуйков (Позже генерал армии). В начале 1946 г. переведён в штаб командующего артиллерии 29 стрелкового корпуса. Командующий артиллерией – генерал артиллерии Зеленцов. Командир корпуса – генерал-лейтенант Хетагуров. Участвовал в крупных штабных учениях и манёврах (ГСОВвГ, армейских, корпусных), где встречался по работе с такими полководцами и военными деятелями, как Жуков, Рокоссовский, Ротмистров, Телегин, Воронов, Чуйков и др. В юности (как большинство мальчишек) мне было интересно читать и смотреть фильмы о различных исторических сражениях. Я начал читать рано (с 4–5 лет). К 6–8 классу я знал походы и сражения А. Невского, Д. Донского, А. Суворова, Ушакова и Нахимова, Петра I, А. Македонского и Ю. Цезаря, Б. Наполеона и многих других. Среди предков и родственников были военные и герои. Мой дядя (брат отца) – капитан в отставке с трёхлетнего возраста тренировал меня всё делать по военному. Меня потрясли поражения нашей армии 1941–1942 гг. Возмущала и слабая подготовка к войне. Огромное болезненное впечатление произвело сравнение оснащённости отступающей Красной армии и наступающих немецких, румынских войск. Это мне пришлось видеть воочию, в период эвакуации и оккупации. Я уже тогда (15–17 лет) видел и понимал мощнейший мобилизационный принцип управления страной – всё подчинялось единому центру – жёсткому со времени революции 17-го года и Гражданской войны: «Кто не с нами, тот против нас», т. е. враг. Я учитывал и огромную территорию, и резервы, и в мыслях у меня никогда не было, что победит Германия. Я был уверен, что будет наша Победа, но всегда возмущался огромными жертвами. Где-то в мае-июне 1943 г. в нашем полку начали выявлять более грамотных солдат с целью направить в офицерское училище. Записали и меня. Но затем тех, кто был на оккупированной территории, не пустили и даже не присвоили сержантских званий. Меня это оскорбило. Это и сложившееся у меня мнение о бездарности многих военных утвердило остаться рядовым и быстрее вернуться на гражданку. Поэтому меня не интересовала военная карьера и вообще карьера. В тылу среди военных я видел прислужников, иногда деспотов, как, например, старшина Юртов, за исключением бывших фронтовиков, получивших ранения, увечья и продолжавших службу в тылу. На фронте отношения были разительны. Здесь сразу определялись смелые, храбрые, любящие Родину и трусы, прислужники, выскочки. Война всё расставила на свои места. То ли мне повезло, но буквально с первого дня пребывания в 57 АП я оказался в поле внимания высшего командования Возможно, это пошло от полковника, распределявшего пополнение. Распределяют просто, количественно. Я и ещё несколько человек сказали полковнику, что среди нас есть подготовленные специалисты не для всех родов войск, что на подготовку расходованы средства. Он дал команду специалистам отойти в сторону (около 30 человек). Подозвал троих к себе (в том числе и меня), показал карту и указал, как и куда нам нужно пройти, чем ориентироваться (≈ 15 км). Затем проверил нашу память. Меня он назначил командиром, и сразу же нас отправили. У меня была тогда действительно незаурядная память, и команда оказалась дисциплинированной. Мы шли быстро, где лесом, где кустарники и овраги. Всё врезалось в память так чётко. Через 2 часа мы уже были на месте, доложили, приняли без всяких документов. Очевидно, они были переданы другим способом. Позже мне предлагалось присвоение званий, в т. ч. офицерского. В декабре 1945 г., почти в приказном порядке генералом Зеленцовым, в 1946 г. – нач. штаба корпуса Моргуновым. Но я отказывался. Но везде командование относилось ко мне очень хорошо. Многие офицеры (старше меня в 2 раза по возрасту) со мной обращались как с равным. Считали, что у меня железная логика, смелость, память и обширные знания. Призыв Официально призвали в Красную Армию 22.04.1943 г. Пешком в райцентр – станица Крыловская (19 км). Затем ночью маршем, где-то пошли вблизи лесополосы, железной дороги. Сопровождающее начальство верхом на лошадях, а мы пешком. Налетели «мессера» и «фокке-вульфы»: осветили и побомбили и обстреляли. Мы залегли у насыпи железной дороги, а начальство (сопровождающее) куда-то ускакало и появилось лишь часа через 2–3 часа (к утру). Удивилось, что никто из нас мальчишек никуда не убежал. Так без сна и отдыха прошли около 90 км. К вечеру пришли на ст. Кущевская. На кучах мусора и развалин привал. Кто сразу уснул. Я не смог, так как напали блохи. Поразительно, откуда их там оказалось такое скопление? Они буквально отрывали и поднимали одежду от тела и бегали по нему, жгли укусами. Днём погрузили в «телятники» (16-тонные грузовые вагоны) прямо на пол по 100 человек. Сидели на полу чуть ли не друг на друге и поехали. «Катали» нас более суток. 1-я в/часть г. Прохладный. Кажется 83 стрелковый запасной полк. Мы в гражданской одежде. Территория непонятной геометрической формы, наспех ограждённая двумя проволоками, у берега р. Малка. Полуразрушенный маленький домик (штаб полка) и примыкающая к нему длинная кирпичная бывшая стена. Вернее остатки стены, так как не превышала одного метра. Кучи битых кирпичей. В бывшем садике несколько сгоревших немецких автомобилей. Нас распределили по отделениям, взводам, ротам, батальонам и дали командиров. У меня сержант азербайджанец: «Станови! Равайсь!. и не шаволис…». Пару недель (в своей гражданской одежде) спали прямо на земле, под открытым небом. Плохо было в дождь: и мокро, и грязь. Постепенно мы «благоустраивались». Вырыли в земле канавы для сиденья и столы. Ели из котелков (один на двоих), ложек не было, пришлось вырезать из тополя (деревянную). Кормили хорошо. Вырыли ямы для «туалета», не огороженные территориально. На второй день по топору и пиле на отделение – и за 14 км в лес. Спилив дерево и отделив ровные ветки, хворост связывали в кипы килограммов на 15–20 и «на плечо». Бревна тоже на плечо и шагом марш. Бревно на четверых, хуже, пока дотащишь, на плечах ссадины, так как не всегда идёшь в ногу, да ещё свалишься в воду при переходе через речушку по бревну. И так ежедневно. Более сильные ходили в лес, а физически слабее и ленивее ставили брёвна-столбы у «стенки», затем потолок, крышу, из хвороста – нары. Через две недели мы уже спали под «крышей», сшили большие мешки и сделали матрацы, набив соломой. Дали одеяла с дырами. Такая постель считалась королевской. В то время любая постель казалось королевской. Целый день на ногах, и спалось здорово. «Подъём!», – слышишь, а подняться не сразу. Но дисциплина была железной, и мы скоро привыкли. Наконец выдали обмундирование: гимнастёрки и штаны, подобие «галифе» и шляпы голубовато-серого цвета хлопчатобумажные иранского производства, ботинки с негнущейся подошвой и обмотки двухметровые американские. Созданы комсомольские ротные и батальонные организации, соответствующие бюро и комитет комсомола. Комсомольским бюро руководил Кадыгроб Николай Александрович, мой земляк, (ныне заслуженный профессор Кубанского университета, экс-проректор по учебной работе). Другой мой одностаничник Карпенко Павел Степанович (бывший зав. гороно, крайоно, ныне пенсионер) стал запевалой и поэтом, а я художником. Вместе мы организовали 2–3 выпуска сатирического агитжурнала «КА-КА-КА» (кар-кан-кад). Я рисовал карикатуры на гитлеровцев, Карпенко писал к ним стихи, Кадыгроб – вдохновитель, организатор и редактор. Рисовал на фанерных щитках. «КА-КА-КА» сразу получил успех, популярность среди солдат и офицеров, а мы – признание и уважение. В Прохладном мы пробыли мало. Оттуда нас распределили по разным частям и родам войск. Я вначале попал в команду, которую собирались направить в пехотное (Махачкалинское, кажется) училище. Направили нас в ст. Солдатскую. Там мы рыли землю, делали учебный плац, маршировать учились, колоть «длинным» и «коротким». Я был противотанкистом, в училище нас не послали. Поехали мы в Сталинград, а оттуда в Чишму и Давленапово под Уфу, где, в основном, пришлось косить сено и заготавливать лес. Затем в Свердловской области на обмолоте урожая ржи и косьбе сена и вики. Здесь нас кубанских 17-летних парней в деревне Ячменевке было 16 человек. Мы показали там, как нужно по-хозяйски работать. Если ток с молотилкой обслуживало около 50 человек, то мы (16 человек) и 3 женщины (одна трактористка и две уборщицы), т. е. всего 19 человек за один день делали столько, сколько местные за неделю. Но главное – это качество работы. Нашу работу приезжали смотреть с других соседних районов. Но не только работу, вечерами мы пели (хором) кубанские песни. Эти песни слышно было за несколько километров, и люди приходили послушать не только с Ячменевки, но и с других деревень. Оттуда я был направлен в 19 ОИПТД (отдельный противотанковый истребительный дивизион). Здесь я был наводчиком 32 мм орудия и был принят в комсомол, так как мы хотели на фронт идти с комсомольским билетом. Служба в 19 ОИПТД была довольно нелёгкой. Морозы свыше 50 °C, трудности с питанием (на завтрак – мороженая капуста, на обед – щи из мороженой капусты с мороженым картофелем, на ужин – солянка из мороженой капусты). Переболели все пиодермией. От пяток по грудь, а выше фурункулы и карбункулы. На базе 19 ОИПТД был сформирован 42 запасной артиллерийский полк. Командир полка – полковник Кегелес Леонид Семёнович. Вот уж тесен мир. А теперь его сын – Кегелес Валерий Леонидович – зав. кафедрой теоретической механики КубГТУ. Я попал в батарею управления, взвод топовычислительный. В артполку условия службы были намного лучше и мы, что называется, ожили. 2-ой Белорусский фронт В июле 1944 г. из 42 артполка группу около 100 человек различных артиллерийских специальностей направили для пополнения под г. Брест в распоряжение 2-го Белорусского фронта. Из них человек 20–30 (в т. ч. и я) были зачислены в 57 артиллерийский полк 95 стрелковой дивизии. Я с земляком из г. Ейска Уваровым В. П. оказался в одном взводе управления в качестве топографа-вычислителя и разведчика. Полк стоял в лесу на отдыхе и пополнении недалеко от переднего края. Жили мы в блиндажах. Для каждого отделения свой блиндаж – землянка с деревянным «накатом» (1–2 слоя брёвен, веток на потолке), сверху земля. Несмотря на отдых и пополнение, все батареи и каждое орудие занимало боевую позицию, имело пристрелянные реперы, а также запасные позиции, и могло вступить в любой момент в бой, что и произошло недели через две. Что затевали немцы, знало лишь «высокое» начальство, но бои происходят часто за овладение высотками и другими участками, улучшающими позиции. Помню только, что после небольшой артподготовки немцы двинули тяжёлые танки и СУ. Наша пехота не выдержала (боялась «тигров»). И нашему полку пришлось открыть заградительный артогонь. Отсечь танки от пехоты. Было подбито несколько танков. Другие повернули обратно. Наш полк был отмечен командующим артиллерией дивизии за своевременные и чёткие действия. Были и другие боевые эпизоды, но пехота в нашей полосе теперь не боялась танков, чувствовала поддержку артиллеристов – бога войны. Были и просто курьёзные случаи. Наш блиндаж был в 15–20 м от штаба полка. При штабе дежурили всегда два посыльных. Иногда заглядывали к нам погреться. В эту злополучную ночь рядовой Рамазанов (башкирец) зашёл погреться, мы спали. Зузанов Карп дописывал письмо и докуривал в мечтах «закрутку» махорки. Небрежно бросил окурок и попал в ящик с порохом («макаронами»). Порох вспыхнул. Карп и сам бы погасил, да Рамазанову уж очень хотелось помочь сержанту… Он схватил на полке банку (она оказалась с керосином – около 3 литров) и выплеснул всё в огонь, попав частично и на сержанта. Устроили нам боевую тревогу. Блиндаж прогорел, провонялся. Фрицы заметили и выпустили по нам несколько мин. Мы ещё двое суток мучились в полуразрушенном вонючем блиндаже. А Рамазанов «отдыхал» на «губе». Зузанов Карп возмущался: «Везёт же татарину». 1-й Белорусский фронт Наша дивизия (а может быть и армия) была передана 1-му Белорусскому фронту. Новый район дислокации был уже в Польше, недалеко от г. Люблин, деревня Зимбожицы. Здесь полк окончательно пополнился. Мы, топографы-разведчики, выполнили привязку основных и запасных позиций батарей, рекогносцировку местности, уточнили топографические карты. За годы войны исчезли лесные массивы, отдельные фольварки, заводы и т. п., даже «убраны» тригонометрические пункты. В этой работе нам помогали поляки. В Польше население неустойчивое и ненадёжное. Везде, что ни спроси, ответ один: «Шистко герман забрав». Спросишь дорогу или туалет (нужник) – ответ тот же. В одиночку не ходили. Были нападения, предательства. Только сформировали Польскую Армию, как вдруг целый полк дезертировал. Занимались мы и поимкой дезертиров. Я прилично знал украинский язык, учил в школе немецкий. Это мне помогло в общении с поляками. Уже через пару недель я мог читать по-польски. Осмотрели Майданек – один из концентрационных лагерей, созданных гитлеровцами. В этом лагере удушали газом в специальных газовых камерах, сжигали, истязали. Всего было замучено около 1,5 млн. человек. В декабре 1944 г. наш полк занял боевые позиции на Вислинском плацдарме юго-восточнее Варшавы (Пулавский). В январе 1945 г. наши войска освободили другой концентрационный лагерь на польской земле в г. Освенциме. В этом лагере фашистами было истреблено более 4 млн. человек. Плацдарм (от фр. place d'armes – площадь для армии). Полоса земли вдоль западного берега р. Вислы, юго-восточнее Варшавы. Между г. Люблин и г. Радом, в районе населённого пункта Пулавы, протяжённость около 13 км и 3–4 км в глубину, позже был расширен до 7–8 км в глубину. Территория вся в «оспинах» воронок и «шрамах» окопов, ячеек, блиндажей. Конец декабря 1944 года. Песчаный берег промёрз почти на метровую глубину. Впереди за низиной, оврагами, брошенными окопами – минные поля – нейтральные зоны. Дальше проволочные заграждения. За ними немцы. Их не видно, но тренированному глазу заметны сплетения траншей и др. сооружений обороны. Позади катятся холодные декабрьские мутные воды Вислы, покрытые крошеным льдом. То тут, то там вздымаются фонтаны воды – падают снаряды и мины дальнобойных, не дают наводить новые переправы и переправлять пополнения. Переправы хорошо пристреляны и днём разбиты. Там, вдали от берега, уже подготовлены секции новых запасных переправ. В ночное время подвозят, за считанные минуты собирают, и без шума переправляется пехота. А вот с тяжёлой техникой без шума не обойтись. Немцы не спят. Такой огонь устроят: и переправы разворочены и техника с людьми под водой. Но солдат находчивый народ: устанавливали отдельные секции понтонов на колёса вместе с переправляемой техникой (орудия, боеприпасы) и с помощью канатов, вручную как бурлаки, перетаскивали на другой берег. На всей территории плацдарма, над головой то и дело слышались свист падающих мин и шорох пролетающих снарядов. Вспыхивают всплески огня и дыма, лопаются мины, с сердитым воем летят осколки вперёд, как бритвой срезая всё на своём пути. Более тяжёлые мины и снаряды взрываются с оглушительным треском, разворачивая и разбрасывая мёрзлую землю. Бросишься в такую рану-воронку и чувствуешь тёплую землю (почти как на лежанке дома). Тепло струится из земли, как кровь из раны солдата. Огонь ведётся методично. Все уже привыкли к этому, и любой солдат (даже молодой) безошибочно по звуку определит, что летит: мина или снаряд, какой калибр и где упадёт, нужно ли ложиться или пригнуться. Иногда вдруг наступает на несколько минут непривычная тишина, чаще сменяемая артналётом из тяжёлых орудий и «ишаков» (многоствольных миномётов). Реже налётом штурмовиков-бомбардировщиков, а то и самолётов-снарядов. Тогда раскалывается небо в оглушительном грохоте взрывов; вздрагивает, раскачивается и стонет земля; плывёт по поверхности тяжёлый, густой, едкий и тошнотворный дым, заползая во все щели. Неприятные минуты. И трудно определить, что задумал противник: плановый артналёт? разведка боем? или артподготовка к атаке для ликвидации плацдарма? Ведь плацдарм – это ворота для дальнейшего наступления Днём на… переднем крае всё живое под землёй, в окопах, ДЗОТах, ДОТах, НП. Передвижения только по траншеям. Высунешь голову – угодишь на мушку снайпера. Первейшей задачей было окопаться. Земля промёрзла больше, чем на полметра и сапёрной лопаткой рубить её нелегко. Не успели мы и котлован под блиндажом вырыть, нам пришлось по тревоге тушить пожар на «складе» боеприпасов «РС» (реактивные снаряды). Немцы обстреливали переправу самолётами-снарядами. Один из них упал на штабель реактивных мин, разбросал их и поджёг. Почти всю ночь мы растаскивали горящие ящики с минами и снарядами. Работа была опасной и не без жертв. Горящие реактивные мины расползались и разлетались во все стороны фейерверком, иногда попадая в солдат. Шёл густой снег, и мы промокли насквозь. Но в основном всё закончилось для нашего отделения благополучно, нас обещали за мужество предоставить к наградам. Вздремнуть пришлось в воронке от бомбёжки. Выпив 100 грамм спирта и закусив тушенкой, я завернулся в кусок брезента и мгновенно заснул. Проснулся поздно утром. С большим трудом выбрался из обледенелого и замёрзшего в трубу брезента. На плацдарме жизнь была и тревожной, и насыщенной. На поверхности земли совсем было неуютно. Всё время кругом раздавались свист и взрывы мин и снарядов, непрерывные бомбёжки, воздушные бои над головой. Старые, уже обжившиеся здесь, солдаты вели, казалось бы, самую обыденную жизнь. Мы, молодёжь, ещё не привыкшие, – по-разному: одни дрожали при каждом близком взрыве и визге бомбы или мины, у других побеждало любопытство, даже азарт познания и зрелища боя, они забывали об опасности, вылезали из укрытий, несмотря на строчки пулемётных очередей, наблюдали, как наши ястребы сражались с немцами, «мессерами» и «фокевульфами». Мы быстро научились по звуку различать в полёте мину, бомбу, снаряд, их калибр и место падения. Это было очень важно, так как те, кто не различал и боялся, падал на землю постоянно. Мы вырыли уже небольшой котлован под блиндаж. Проблема была, чем его накрыть. Обычно накрывали брёвнами в два наката (слоя) и сверху засыпали землёй. На территории плацдарма леса не было. Если и были раньше деревья, то их «скосили» огнём и израсходовали на дровишки. От деревушки остались только груды глины и небольшие щепы, чудом сохранившиеся под завалом, а затем вновь выброшенные взрывами. Местность, слегка пересечённая (всхолмлённая), вся изрыта окопами, траншеями, блиндажами. Нейтральная полоса проходила по низине. Дальше окопы, траншеи противника. Высотки с лысыми (облезлыми) крутыми склонами и покрытыми лесом вершинами. Всё это там, куда мы должны со временем наступать, что должны штурмовать. Но нам повезло, пехотинцы перешли на новое место, и нам оставили большой благоустроенный блиндаж, очевидно доставшийся им ещё от немцев. Здесь были даже деревянные нары, порядочно соломы, правда уже настолько потёртой, что она превратилась в полову. А сейчас главная наша задача – удержать плацдарм, изучить расположение противника, его боевые позиции, огневые точки, и совсем не стремиться их сразу же уничтожить. Да это нам, в нашем положении, было и не под силу. Мы «засекали» цели, наносили их на планшеты-карты, определяли координаты, подготавливали данные для артиллерии, чтобы в нужный момент их «накрыть», подавить, уничтожить, а не вспугнуть. А для того, чтобы уничтожить, нужно было подтянуть, накопить достаточное количество орудий, миномётов, снарядов. Нашему взводу топоразведки была поставлена задача, кроме привязки наших основных и огневых позиций, выявить и определить координаты отдельных орудий и батарей, зарытых, укрытых самоходных установок, танков, пулемётных гнёзд, ДЗОТов, ДОТов и других огневых точек, траншей, наблюдательных пунктов и прочих, постоянных, запасных и ложных мест противника, и последующей подготовки (расчёта) данных для стрельбы наших артиллерийско-миномётных батарей. Раз веданные цели сверялись с разведанными аэрофотосъёмкой и другими способами. Несмотря на постоянный обстрел и бомбардировку переправ, повреждения быстро устранялись, ночами сооружали новые переправы. На плацдарм и к переправам подтягивались всё новые войска, накапливались боеприпасы. Чувствовалось, что готовилось новое наступление. Однажды вечером разведка сообщила о перемещениях большого количества (около 500) танков противника. Мы пару суток были в напряжении. Отступать нам было некуда – позади ледяная вода Вислы, впереди – в десятки раз превосходящие силы противника. Но на другом берегу реки нас подбадривала наша дальнобойная. На следующую ночь начался сильнейший массированный артобстрел наших позиций, казалось настоящая артподготовка. По переправам били тяжёлыми миномётами и самолётами-снарядами. Земля дрожала и казалось раскалывалась от взрывов. Всё заволокло удушливыми газами. У некоторых кружилась голова. Окопы разрушались, сравнивались с поверхностью. В «воздухе» смерчем летели комья земли, осколки, колыхалась стеной мерзлая мокрая пыль. Дышать становилось труднее. Напряжение росло. Прямые попадания в штабеля боеприпасов разбрасывали их и частично взрывали, создавая фейерверки, особенно разрывные и трассирующие. Эта ночь была адом не только для молодых. Некоторые скулили. Старшие угрюмо молчали, думая о своём тяжёлом положении, успокаивали: «Не хныкать!». Я не скулил, про себя думал всегда: «Чему быть, того не миновать». Досадно было погибнуть бездарно, от шальной пули, осколка. Думалось подороже отдать жизнь и не попасть раненым в плен. Позже я думал, что мы пережили 15–20 минут ада массированного артобстрела, а что люди ощущали после двухчасовой артподготовки, где на каждый квадратный метр упало несколько снарядов. Нужно отметить, что окопы и блиндажи у немцев были во много раз прочнее наших. А непосредственно в Германии подвалы зданий непробиваемы и фугасами. Готовились к отражению атаки танков. Однако уже через 15–20 минут стало ясно, что это «разведка боем». Всё же эти 30–40 минут многим молодым из пополнения запомнились крепко и пригодилось как испытание мужества, выдержки Числа 12–13 января 1945 г. мне, Монько и Уварову было дано задание промерить ширину нейтральной полосы. 13 января весь день на самом переднем крае. Ещё раз смерили промеры нейтральной зоны, вероятные минные поля и возможные проходы, защищённые от обстрела прямой наводкой. Всё доложил, всё согласовали с пехотой. Уже ночью около 2.00 добрался до своего блиндажа, впервые за неделю снял сапоги. Но спать пришлось недолго. Проснулся не столько от грохота взрыва, сколько от жгучей боли в ноге. Грохота и не слышал. Шальной тяжёлый снаряд попал в угол блиндажа, разворотил перекрытия. В мою ногу чем-то угодило. С трудом открыл глаза. В блиндаже полыхало пламя, ребята ошалело выскакивали из блиндажа. Боль в ноге куда-то отодвинулась, блиндаж быстро наполнился дымом. Я схватил в охапку карабины своего отделения и выскочил из блиндажа наружу. Здесь уже были почти все ребята, кто в чём попало. Артподготовка Вдохнув свежего воздуха, хотел броситься вновь в горящий блиндаж, как вдруг темноту озарили тысячи всплесков огня, небо раскололось от грохота тысяч орудий и миномётов, Земля, кажется, закачалась. Вокруг стало светло от непрерывных вспышек выстрелов, всё слилось в сплошной рёв тысяч раскатов грома и молний, даже «повизгивание» «Катюш» тонуло в сплошном неистовом грохоте. Я замер в оцепенении от величественной картины разгневанного, разбушевавшегося «бога войны». Поразительно, и днём, и вечером будто и не было батарей, а теперь они покрывали всё поле. Орудия при каждом выстреле подпрыгивали, как огромные лягушки на привязи, изрыгали огонь и металл. Вокруг метались расчёты, бросая в замки снаряды и мины в стволы со скоростью, на сколько хватало им ловкости и сил. Как не потрясающе величественна картина артподготовки, но сверлящая мозг ответственность за спасение вооружения, приборов, карт, планшетов заставила меня оглянуться и снова броситься в горящий блиндаж. Там ведь главное наше вооружение: приборы, карты, документы, планшеты. В блиндаже уже горели нары, стены, потолок, и он напоминал большую печь. Нельзя было медлить ни секунды, я схватил ящик с приборами и в одно дыхание выбросил наружу. Моему примеру последовали другие. Но были остановлены огнём, настолько сильно уже разгоревшимся и под нарами, где в соломе были разбросаны и патроны, и запалы гранат, которые начали рваться, брызгая осколками и углями во все стороны. Лишь один Монько, самый низенький и смелый паренёк, и я раз за разом бросались на четвереньках в огонь. Главное – приборы, карты, планшеты были спасены. Я отделался небольшими ожогами и царапинами. И только теперь я почувствовал, что нога моя и не моя – ныла, побагровела и распухла. Некоторые ребята оказались без шапок, телогреек, которые сгорели в огне или настолько подгорели, что никуда не годились. Артподготовка продолжалась около двух часов. Стволы у пушек уже светились от накала, были малиновыми. Вначале немецкие снаряды падали вокруг, нам было не до них. Мы спасли имущество. Наша артиллерия полностью подавила все огневые точки противника, буквально залила их огнём, засыпала землёй. Уже стало светло, в небе появились штурмовики «илы», они наносили бомбовые удары по опорным узлам немцев. Наши истребители «Яки» опрокинули и погнали появившиеся немецкие самолёты. Артподготовка подходила к завершению. Начался 2-й этап артнаступления – огневой вал. Поднялась пехота и, сопровождающая её, полковая артиллерия и двинулись к первой линии обороны немцев. Пошли и танки. Теперь артогонь по переднему краю не вёлся, а переносился в глубину на 2-е и 3-и рубежи немецкой обороны и перемещался в соответствии со скоростью передвижения нашей пехоты и танков. Начали продвигаться батареи и нашего полка. Вначале 76 мм, затем и 122 мм пушки. Продвижение было очень сложное, так как вся земля была изрыта противотанковыми рвами, окопами, разрушенными траншеями, ДОТами, ДЗОТами, опутана рядами проволочных заграждений, множеством всевозможных минных ловушек. Снизу взрывались мины, сверху шлёпались снаряды дальнобойных, иногда настигали и пулемётные очереди из уцелевших ДОТов. Но все было подчинено движению вперёд, вперёд! Каждый стремился пройти уже по проторенным про ходам. Это создавало толчею… Пехоте проще, а вот пушки протащить сложно. Число переправ за время артподготовки увеличилось в несколько раз. По ним теперь бесперебойно переправлялись всё новые и новые части и устремлялись вперед. 3–4 оборонительных рубежа немецких войск попали под сокрушительные удары артиллерии и авиации и не смогли организовать сопротивления и отхода. Сплошь разрушенные позиции, перевёрнутые орудия, миномётные установки, сожжённые танки, множество трупов. Уже наступали сумерки, а мы ещё не преодолели всю глубину обороны. Конечно, и у нас были потери. Жуткие эпизоды, особенно для новичков. Вот скрюченный солдат стонет, не может подняться, так как остался без ног… На проволочных заграждениях другой, с распоротым животом, одной рукой поддерживающий полувыпавшие кишки, умоляюще просит: «Братцы… Братцы, возьмите меня…». Поразительно, как это он в сознании… Уже почти темно. Идёт редкий снег… А братцы идут и идут вперёд. Ведь раненных подбирают спецотряды. Поднимут ли, найдут ли в темноте? Да, война есть война… Жестоко… А задерживаться нельзя. Ещё больше может быть жертв. Наконец вышли на оперативный простор. Обошли Варшаву. Немецко-фашистские войска беспорядочно, панически отступали. В Варшаве началось восстание. Варшава наполовину была разрушена. Я видел разрушенный Сталинград, стёртый Смоленск и другие города. Груды развалин Варшавы мне показались горами. Наступление (вернее уже преследование) проходило и днём, и ночью и так стремительно, что временами наши части оказывались впереди отступающих немцев. Так оторвались три автомашины, часть батареи управления и две пушки. И не могли в течение суток установить связь ни со штабом, ни с подразделениями полка. Впереди оказалась река и взорванный мост, слева и справа – лес. В лесу немцы. Ночь. Нас пытались объехать две немецкие спецмашины. Мы их остановили и обстреляли. Немцы бежали в лес. Нас всего 18 человек, к тому же мы были плохо вооружены (у каждого по 5-10 патронов). Быстро развернулись и по той же дороге назад. Через 10–15 км опять немцы. Куда теперь? Опять вперёд. Ещё через 5 км мы остановились в усадьбе поляка. Остановились, заняли оборону. Ночь, в лесу мелькают фонарики, гул машин… Верный признак – немцы. Они тоже не знают где кто. Вот так не иметь радиосвязи и иметь беспечность… Всю ночь в напряжении. Утром несколько успокоились. В разведку не пошлёшь: нас очень мало, только себя обнаружишь. Да и так ясно, что в лесу немецкие войска и их во много раз больше, чем нас. И вдруг из леса лавина кавалеристов – сотни полторы. И во весь опор прямо на нас. Мы залегли за насыпь дороги. Из своих двух пушек начали стрелять прямой наводкой. Уже передние в 70 метрах от нас. Открыли и мы огонь. Стрелять только прицельно. Каждый патрон беречь. Они затормозили, но нас могли бы подмять, если бы слева не ударили бы по ним из крупнокалиберных зенитных пулемётов. Помогли нам зенитчики 1-го Украинского фронта. Мы с ними оказались на стыке. Конница была рассеяна, но некоторые всё же успели скрыться в лесу. Мы взяли в плен 13 человек власовцев. Второй, довольно драматичный эпизод. В начале февраля перешли границу Германии, форсировали р. Одер. Наш самоходный дивизион (СУ-76) ворвался в г. Гроссен и попал в засаду фаустников. Так называли отряды истребителей танков. Это было новое тогда оружие немецкой армии. Фаустпатрон – прототип современных гранатомётов, выстреливал миной массой от 3 до 5 кг, с кумулятивным эффектом. Такая мина продавливала (прожигала) броню толщиной до 200 мм и взрывалась внутри танка. Дивизион был расстрелян в упор. Чудом остался командирский танк Т-34. Это были самые ощутимые потери полка в этом наступлении. Наши артиллеристы ураганным огнём по окнам подвальных помещений уничтожали фаустников. Пехота захватила много неиспользованных фаустпатронов и тут же применила их против немцев, расстреливая не только бронетехнику, но и подвалы. И всё же из всех операций (наступлений) Красной Армии в Отечественной войне эта была одной из самых великолепных. Благодаря внезапности, очень чёткой организации массированного артнаступления и подавляющего превосходства в воздухе были разгромлены не только обороняющие силы, но и резервы. Потери наши были ничтожны по сравнению с немецкими. За 40 дней пройдено более 570 км. Полностью освобождена территория Польши, Западной Германии, форсирована р. Одер, открыты ворота на Берлин. Германия потеряла почти всех своих сателлитов. Наш полк передислоцировался из г. Гроссен в знаменитую деревню Кунерсдорф под Франкфуртом-на-Одере, где русские войска в 1759 г. под командованием генерала П. С. Салтыкова разгромили прусскую армию Фридриха II, получив ключи от Берлина. Через 186 лет русскому солдату вновь пришлось брать ключи от Берлина.
Награды:
• орден Отечественной войны II степени;
• медаль «За отвагу» – 3 шт.;
• медаль «За победу над Германией»;
• медаль «За взятие Берлина»; медаль «За освобождение Варшавы»;
• юбилейные награды – 10 шт.
Февраль 2005 г.
В подготовке текста воспоминаний оказала помощь студентка 3 курса Кубанского государственного технологического университета Богинович Елена Геннадьевна.