Конечная цель победы заключается для нас в том, чтобы не делать того, что делают побеждённые.

Меньшой Воейков ещё какое-то время смотрел сквозь окошко наружу, в наползающие от леса сумерки.

– Значит, говоришь, не вывез ничего в Литву… – неторопливо, вроде как в задумчивости, проговорил он, повернувшись к вязеню. – Ну, так тем лучше. Тогда рассказывай, куда похищенное из казны спрятал.

Озадаченный таким внезапным переходом Головин ответил не сразу.

– Вон ты о чём… – протянул он.

– Да, о том, – Воейков больше не считал нужным ходить вокруг да около основного разговора. – Столько похитить из казны, столько растащить!.. Вам с Шуйскими и Мстиславскими, да с остальной братией столько не прожрать никак… Значит, куда-то ты казну девал… Потому и спрашиваю: куда?

– Это ты от себя спрашиваешь, или Бориска велел?

– Какая тебе разница?.. Для тебя важнее понять иное: от того, что ты мне ответишь, твоя судьба зависит!

– Это как же?

– Не прикидывайся! – строго ответил Воейков. – Мы ж с тобой вместе государю Иоанну Васильевичу служили, так что понимаешь, что к чему…

– Пытать станешь? – голос Головина напрягся. – А если не прятал я ничего?.. Если всё забрали, когда с обыском приходили?..

– «Если», Петя, это не разговор. Могли или забрать, или не найти. Без всяких «если».

– Всё, всё забрали! – торопливо поправился Головин, напряжённо стараясь заглянуть в глаза пристава.

Воейков выдержал паузу.

Только потом показал в окошко в передней стенке возка.

– Вот там уже острог скоро. Небольшой такой, там нам никто не помешает, никто даже вмешиваться не станет в то, что станет происходить. И там ты мне всё скажешь – куда казну запрятал, кто тебе помогал, кому секрет доверил… С кем делил украденное… Скажешь, скажешь, не сомневайся… И только одно теперь зависит от тебя. Либо завтра утром мы с тобой отправимся дальше в Арзамсасскую крепостцу, где и станешь ты поживать и уповать на судьбу в ожидании государевой милости и разрешения вернуться в Москву. Либо ты утром не сможешь продолжить путь – потому как суставы тебе вывернут, а кожу на спине исполосуют или вениками горящими прижгут!.. И ты не сможешь ни стоять, ни лежать…

Он говорил ровно, спокойно… И от этого размеренного, без гнева, голоса ссыльному стало и вовсе жутко…

– Да говорю ж тебе: нет у меня ничего! – с отчаянием выкрикнул Головин. – Вот те крест!..

Он попытался вскинуть руку для крестного знаменья. На скованных руках зазвенели подёрнутые ржой звенья кандалов.

Воейков, не слушая, отворил дверцу возка.

– Жизни тебе без боли осталось пока мы до острога доедем. А он вон уже виден – рукой подать. Соответственно, столько и на принятие решения времени. А там уж – не обессудь!..

Не останавливая возок, он поднялся из двери, навалился животом на седло своей трусившей рядом кобылы, ловко развернулся, сходу просунув ноги в тёплых сапогах в калмыцкие деревянные, чтобы ноги от металла не стыли, стремена. Поёрзал в седле, оправился…

– Думай, Петька!

– Говорю ж тебе!..

Воейков, поморщившись, приподнялся и ткнул свёрнутой в рукавице плетью вперёд:

– Вон уже острог!.. Там и расскажешь!..

Захлопнул дверцу возка.

И тронул обшитыми кожей валенками бока кобылы. Та охотно прибавила шагу.